Улыбнитесь, вы уволены
Зажигаю сигарету и высовываюсь из окна спальни, выдыхая дым в холодный чикагский воздух. Не успеваю я сделать двух затяжек, как в переулке появляется знакомая фигура. Рон, мой бывший парень времен колледжа, выглядит заблудившимся серфером. Высветленные волосы, бисерный ошейник, грязная футболка «Освободите Кастро» и потертая джинсовая куртка. Ему удалось сохранить свой мальчишеский шарм несмотря на то, что он отрастил жидкую козлиную бороденку и слегка смахивает на Шегги [4]: та же сутулая спина и неуклюжая походка. Заметив меня, Рон машет рукой. Я неуверенно машу ему в ответ, и, прежде чем я успеваю опомниться, он уже лезет по моей пожарной лестнице.
Рон появился в ту постыдную эпоху моей личной жизни — старшие курсы колледжа, — когда у меня были рекордно низкие требования к парням: я сходила с ума по каждому умеренно завшивленному красавчику, умевшему (хоть как-то) играть на любом инструменте. Я не хочу возвращаться в те времена. Всякий раз, когда ко мне заходит Рон, я вспоминаю, как одалживала ему денег и писала за него курсовые — в надежде, что когда-нибудь он станет новым Куртом Кобейном. Еще я вспоминаю, что спала с ним. И не один раз, а регулярно, хотя его смело можно было назвать ходячим предупреждением о вредоносности «травки».
Рон никогда не работал на одном месте больше трех месяцев и по-прежнему — в тридцать с хвостиком — играет на бас-гитаре в малоизвестной группе. Он ходит за мной как пришитый с тех пор, как услышал от общего друга о моем увольнении. Ему кажется, что безработица снова нас объединила. Думаю, Рон надеется, что я позволю ему переспать со мной. В память о прежних временах. Но снова связаться с Роном значило бы дойти до точки невозвращения. Теперь я уже взрослая и знаю, что жить все лето в фургоне не так уж весело — что бы он там ни говорил.
— Я занята, Рон, — с ходу объявляю я, как только он, поднявшись по пожарной лестнице, через окно забирается в спальню. Дверями он редко пользуется.
— Меня не проведешь, Джейн, — улыбается Рон.
С нашей последней встречи он лишился еще одного зуба. Итого — минус три. У Рона привычка — накурится до потери пульса и лезет со второго этажа по узкой и шаткой пожарной лестнице выносить макулатуру. При этом каждый раз теряет равновесие и приземляется мордой об землю. Но утверждает, что даже будь он при деньгах, не пошел бы к стоматологу. Он им не доверяет.
Если сильно прищуриться, Рон похож на Брэда Питта в «Настоящей любви». Если не прищуриваться, действительно похож на Шегги.
— Рон, серьезно, я занята. Мне нужно думать, где достать денег на квартиру.
— Я знаю средство. — Он протягивает мне толстый косяк.
Рон вечно предлагает мне наркотики. Это только подтверждает теорию, что он всего лишь хочет уложить меня в постель. Я отказываюсь.
— Да брось ты, нельзя же просто так валяться, — настаивает Рон. — Особенно нетрезвой. Если собираешься валяться без дела, надо по крайней мере быть под кайфом.
— Спасибо, — отвечаю я. — Но я говорю «нет» наркотикам.
Рон закатывает глаза. Всякое напоминание о правительстве Рейгана выводит его из себя.
— Есть поесть? — спрашивает он, уже по пути к холодильнику. Открывает дверцу, заглядывает внутрь и остается в этой позе — оттопырив костлявую задницу — так долго, что я начинаю волноваться, не заснул ли он там. Вдруг он пускает слюни на мой салат?
— Рон! — ору я.
— Ум-м-ф? — мычит он. Уже набил чем-то рот. Чем — лучше не думать. Недавно я нашла кусок чеддера со следами зубов. Точно его работа, чья ж еще.
— Вылезай из моего холодильника.
— У тебя что, совсем нет ничего экологически чистого? — кричит он из-за открытой дверцы.
— Ты все съел.
Он выпрямляется, и я вижу, что он дует молоко прямо из пакета. Мало того, у него хватает совести допить все до конца.
Рон громко икает.
— Молоко было просроченное, — сообщаю я.
Он пожимает плечами:
— Нас убивают гормоны. Не бактерии.
Шлепнувшись на мой диван и вытирая рукавом молочные усы, Рон выуживает из своего бездонного нагрудного кармана мятую листовку.
— Слушай, старушка. Есть возможность подработать.
— За деньги? — Я скептически разглядываю мокрую листовку его группы «Засор».
— ДА! Можно даже с авансом. — Он валится на спину, чтобы добраться до дальнего угла кармана, извлекает оттуда двадцатку, сминает в комок и бросает мне.
— Спасибо, — говорю я. — А что нужно?
— Дизайн обложки для нашего компакт-диска.
— У вас есть диск? — удивляюсь я.
«Засор» обычно ограничивается перепевами чужих песен в местных барах за чаевые. Когда-то в колледже я считала даже такие группы крутыми. Тогда я бы с гордостью ходила в футболке «Засора». Теперь для меня это просто еще одна бесперспективная местная группа.
— Пока нет, но Дэн работает над этим, — отвечает Рон.
Дэн — лидер «Засора», который постоянно уверяет, что знает кое-кого, кто знает одного продюсера, и который попадает в ноты только под кайфом. Рон играет на бас-гитаре, а двое других парней, Расс и Джо, — на гитаре и ударных соответственно.
— А ты случайно не можешь достать еще три тысячи? — с надеждой спрашиваю я.
Рон фыркает:
— Навряд ли. Двадцать сейчас, триста потом. Наличными, без налогов.
— Для начала неплохо. И мне нравится, как это звучит: «без налогов».
«Свободным художникам» не положено пособие по безработице. В системе социального обеспечения много нелепостей. Например, в моих интересах отказаться от внештатной работы и не работать вообще, чтобы не рисковать пособием. По-моему, пособия по безработице, как и большинство пособий, придуманы для того, чтобы понижать самооценку и вызывать зависимость.
* * *Моя благосклонность к Рону почти мгновенно испаряется, когда он засовывает руку себе под ремень и с протяжным низким звуком выпускает газы.
— Ну ладно, хватит, Рон, я пошла, — сообщаю я. — Мне нужно понять, как скорее получить пособие.
— Подожди, ты идешь в социальную службу? Я стопудово могу помочь, — утверждает он.
— Сомневаюсь.
— Да брось, старушка, у меня там связи. — Он улыбается щербатым ртом.
Оказывается, на бирже труда Рон — истинное сокровище. Хотя за все время нашего знакомства у него никогда не было постоянной работы, он в этом здании знает всех и каждого. Например, называет охранника у входа Бобом и спрашивает, как его дети.
Я становлюсь в очередь за канатом; человек передо мной беззвучно матерится и дергает галстук.
— Люсинда! — кричит одна служащая. — ЛЮ-СИН-ДА!
Кто-то отвечает из-за конторки (людям в очереди его не видно):
— У нее перерыв.
— И конечно, она повесила эту очередь на меня, — возмущается женщина.
— Черил, твое дело — обслуживать посетителей, этим и занимайся, — говорит кривозубый менеджер. У него сальные волосы, галстук повязан криво.
— Почему ей дают три перерыва? Мне не дают трех перерывов! — верещит она.
— Мы не туда встали, — заявляет Рон.
— Но здесь написано «Заявки на пособие», значит, нам сюда, — возражаю я.
— Поверь мне, старушка, нам нужно наверх.
Я неохотно направляюсь к лифтам. Рон тащится за мной, шлепая резиновыми башмаками по кафельному полу.
На пятом этаже очередь в два раза длиннее, чем на третьем. Я вдруг понимаю, что мне срочно нужна сигарета, и поворачиваюсь к Рону:
— Есть закурить?
Покопавшись в кармане, он извлекает косяк.
— Не это! — сердито говорю я, поскольку злоупотребляю только легальными веществами. У меня принципы.
— Разве ты не в курсе, что никотин разъедает легкие? — Рон скребет свою козлиную бородку. — Знаешь, сколько в сигаретах всякой гадости?
— И это говорит человек, который выкуривает шесть косяков в день.
— Но в траву, по крайней мере, не подмешивают мышьяк и формальдегид. Стопроцентная конопля, малышка.