Мой брат Сэм: Дневник американского мальчика

— Сэм, я боюсь за отца. Пойдем скорей!
— Я думаю, с ним все в порядке. Они разоружают тори повсюду. Это приказ Генеральной ассамблеи [21] Коннектикута. Ты же не думаешь, что они позволят тори хранить оружие?
— Что они сделают с отцом?
— Наверное, просто немного попугают. Они не убивают простых людей.
— Я видел, как офицер хотел проткнуть отца шпагой. Ты должен пойти домой, Сэм, ты должен!
— Я не могу, Тим. Если они увидят меня здесь, то повесят за дезертирство.
— Тогда дай я заберу ружье домой и отдам им.
— Я не могу, Тим. Если я вернусь в лагерь без оружия, они меня точно повесят!
Я задумался.
— Боже, Сэм, зачем ты пошел сражаться?! Почему не остался в колледже?!
— Я не мог, Тим. Как я мог остаться, когда все мои друзья ушли сражаться?!
Я это понимал, но не собирался сдаваться.
— Твоя семья должна быть для тебя важнее всего.
Он выглядел смущенным, но ничего не сказал.
— Ты просто трус! — сказал я.
На самом деле я так не думал — те, кто вступают в армию, чтобы сражаться, не могут быть трусами, но я же злился на него.
— Нет, я не трус! — ответил он.
По правде говоря, трусом был я. Теперь, немного успокоившись, я боялся того, что увижу, вернувшись домой. Вдруг отец лежит на полу с дыркой в животе, истекая кровью?..
— Хорошо, Сэм, если ты не трус, пошли со мной домой и проверим, все ли в порядке.
Он задумался.
— Я дойду с тобой до коровника. — Он быстро зарядил «Браун Бесс», воспользовавшись порохом из рожка, висевшего у него на шее, и дробью из сумки, болтавшейся на поясе.
Меня поразило, сколь привычными жестами он это делал.
— Ты уже кого-нибудь убил, Сэм?
Он снова смутился:
— Мы еще не сражались.
Мы пошли по заснеженным холмам, вверх и вниз по склонам, — той дорогой, которой пришел я. Сэм шагал быстро и энергично. Он привык к ходьбе благодаря постоянным маршам, мне было трудно за ним поспевать, но я был рад, что мы шли быстро, потому что волновался за отца. Через пятнадцать минут мы вышли на нашу дорогу, пересекли ее, пробрались в коровник и оттуда посмотрели на таверну. Из трубы шел дым, было тихо — никаких звуков, никаких мужчин и лошадей.
— Ничего особенного не вижу, — сказал Сэм.
— Пошли со мной, посмотрим, — сказал я.
— Для меня это рискованно, Тим.
— Там никого нет, — ответил я.
Он посмотрел на меня. Мы оба знали, что он должен был пойти, потому что был старшим братом.
— Хорошо, — сказал он, — пойдем.
Мы бросились через коровник на кухню, и неожиданно перед нами появился отец, на его лице была кровь. Он и Сэм стояли в пяти футах и смотрели друг на друга. А потом Сэм развернулся и побежал.
— Сэм, — закричал отец, — вернись, Сэм!
Но Сэм промчался через коровник и побежал через заснеженные поля к лесу, прижимая к себе «Браун Бесс». Мы с отцом смотрели ему вслед и видели, как он добежал до каменной стены на краю нашего пастбища. Он вскочил на нее, распрямился и посмотрел на нас. Потом помахал нам рукой, спрыгнул со стены и исчез в лесу.
  
Глава 5
 
До этого самого момента война не казалась настоящей. Мы знали о ней из статей в «Коннектикут джорнал» и из рассказов путешественников в таверне. Один из наших постояльцев участвовал в сражении при Лексингтоне и был ранен в колено. Он хромал и носил на веревке на шее пулю, которая его ранила. Конечно, Сэм не был единственным в Реддинге, кто присоединился к ополчению, были и другие, и мы слышали, что кто-то из них ранен или убит.
Но никого из них я не знал, поэтому война казалась мне чем-то ненастоящим — она не имела ко мне никакого отношения. Но после того, как к нам пришли с обыском, мое отношение к войне изменилось — оказалось, что она может прийти в дом и к нам.
К счастью, солдаты не причинили никому серьезного вреда; несколько мужчин получили легкие ранения, а у отца остался едва различимый тонкий шрам. Тем не менее жители Реддинга были возмущены — у них отобрали ружья. Ружье в наших краях считалось очень ценной вещью, и предназначалось оно вовсе не для охоты — вокруг было не так уж много дичи, хотя иногда фермерам случалось убить оленя или ондатру. Большинству ружья были нужны для защиты от волков, которые иногда приходили из леса и нападали на овец.
 
Хуже всего было то, что в Реддинге заканчивались запасы еды. Армейским интендантам надо было кормить войска. Иногда они покупали скот, но бывало и так, что солдаты просто угоняли коров с чьего-нибудь поля, не заплатив. Или делали еще хуже: прямо на поле забивали пару коров, разрезали на части и тащили на плечах в лагерь. Это делали обе стороны — и повстанцы, и тори. Для фермера было ужасно потерять молочную корову, это означало, что в доме больше не будет ни молока, ни масла, ни сыра. Но никто не мог ничего с этим поделать. Когда такое происходило, люди начинали писать жалобы, но толку от этого было мало.
К январю 1776 года еда стала для нас проблемой. Сами мы не голодали, но содержать таверну становилось все сложнее — мясо, мука, ром и пиво продолжали повышаться в цене. Из-за этого нам самим пришлось повысить цены, потом цены на продукты снова возросли, и нам пришлось их поднять еще раз.
Но самым страшным было то, что мы не знали, где находится Сэм. Конечно, его и раньше часто не было дома, и мне приходилось выполнять его работу по дому, но тогда он был в Йеле, и мы за него не волновались, не думали все время — не ранили ли его, не заболел ли он, не погиб ли. Хотя, если честно, я ему немного завидовал. Перед моими глазами то и дело вставала картина, как он стоит на каменной стене с «Браун Бесс» под мышкой и машет нам.
Он казался таким храбрым и взрослым, и я мечтал быть похожим на него. Конечно, я не хотел, чтобы меня подстрелили, ранили или убили, но мне казалось, что это так здорово, уметь заряжать ружье как Сэм — так, словно для тебя это пара пустяков. Для младшего брата все, что делает старший, кажется замечательным. Когда я был маленьким, то смотрел, как Сэм доит Старуху Прю, восхищался им и думал, какой же он умный. А потом, когда я подрос и наступила моя очередь учиться доить корову, я понял, что в этом нет ничего замечательного, это просто тяжелая работа, от которой болят руки. Поэтому я мог сообразить, что быть солдатом тоже не здорово — это наверняка очень тяжелое занятие. Но я все равно завидовал Сэму и хотел подрасти, чтобы тоже сделать что-нибудь выдающееся.
Время шло, война продолжалась. Иногда газеты писали о победах повстанцев, иногда — о победах тори. Все казалось очень запутанным, и статьи только сбивали нас с толку. Трудно было понять, кто побеждает на самом деле, потому что обе стороны заявляли о своих победах. Отец говорил: «Повстанцы чертовски глупы. Как они думают одолеть всю британскую армию?! Они могут разбить небольшие отряды, но как только начнутся по-настоящему ожесточенные бои, британцы просто задавят их своей массой… В общем, в результате не выйдет ничего хорошего, только люди зря погибнут».
Иногда ополчение проходило через Реддинг, и тогда офицеры повстанцев заходили в таверну выпить кружку пива. Они никого не трогали, выпивали пиво и уходили. Я стоял у дверей, провожал их взглядом и думал: «Если бы я был солдатом, в какую из армий я бы вступил?» У британцев были красивые мундиры и новые до блеска начищенные ружья, но в то же время не было боевого духа, который присутствовал у повстанцев, сражавшихся с могучей британской армией.
Наступила весна, и однажды утром в апреле 1776 года в таверну заглянули мистер Хирон и Том Воррап, который выполнял поручения мистера Хирона по доставке писем. За окном накрапывал дождь, а у нас в камине горел огонь. Отец чинил сиденье для стула, я ему помогал. В доме было уютно и тепло.
Отец прекратил работу.
— Доброе утро, мистер Хирон, — сказал он.
Отец всегда был с ним вежлив. Мистер Хирон закончил Тринити-колледж в Дублине и стал оценщиком земли. Его избрали в Генеральную ассамблею Хартфорда [22], но патриоты прогнали его оттуда потому, что он был тори. Хирон был богат, но никто не знал, откуда у него такие деньги. У него было много слуг.