Библиотекарист

– Да, – сказал Боб, вспомнив, естественно, про свою мать.
– Когда я была маленькой, – продолжала Конни, – я считала, что мои мать и отец – это два существа, принадлежащие к одной касте. Но потом я заметила, что мать старится, а отец как бы почти нет. Он утверждал, что работает на Господа. И прекрасно, но он не драил господень унитаз, в то время как моя мать драила сортир для него, а теперь это делаю я. Она работала; и я работаю; а он – нет. Но если мать уработалась буквально до смерти, у моих трудов есть предел. – Она сделала глоток кофе, а потом поделилась с Бобом своим особым секретом: – Мама как-то, незадолго до смерти, рассказала мне, что у отца со здоровьем неладно.
– Неладно в каком смысле?
– У него сердце очень больное, он ходит по тонкому льду. В общем, я пришла к мысли, что подчиняться отцу – это и есть моя профессия, мой карьерный путь. Придется, наверное, поработать на него еще с год или, может, лет пять, и рано или поздно, и скорей, что не слишком поздно, но он все равно умрет. Отцу принадлежит дом, и деньги он получил от моей матери, а я получу все это после его смерти. И тогда я смогу делать, что захочу, без того, чтобы отец все портил, маяча в каждом дверном проеме.
– И чем бы ты хотела заняться?
– Всякой ерундой, Боб. Мне нравится в моей комнате. Я гуляю и работаю в саду. Люблю шить, готовить. Но еще я хочу делать все то, чего он мне не разрешает. Книги, фильмы, телевизор, путешествия, понимаешь?
Боб спросил, словно бы невзначай, входит ли в ее планы завести семью. Она пихнула его в бок.
– Ты это про детей? Что-то я не уверена.
– Разве ты не любишь детей?
– Да я ни одного ребенка не знаю.
– Возможно, тебя пугает сама идея детей.
– Да, честно сказать, наверное, так и есть. Для женщины это крупная инвестиция с ненадежной отдачей.
Она взглянула на часы.
– Я что, тебе уже надоел?
– Ой, да брось ты, – отмахнулась Конни, но как-то по-доброму.
– Разве тебе пора уходить?
– Скоро будет пора. Но давай пока еще поболтаем. Расскажи мне про библиотеку. Теперь, когда мы не в ней, я хочу узнать о ней больше.
– Библиотека и есть библиотека, – сказал Боб.
– Но почему ты там?
– Потому что хочу. Мне там нравится.
– Что именно нравится?
– Мне нравится то, что я чувствую, когда я там. Для меня это место полно смысла. Нравится, что любой может прийти и бесплатно взять нужную ему книгу. Люди несут книги домой, обращаются с ними бережно, а затем возвращают обратно, чтобы и другие могли поступить так же.
Боб рассказал, как счастлив по утрам, когда приходит в библиотеку, а там еще никого нет; как ощутима плотная тишина в застланном ковром мезонине; как шикает “тишше!”, отразившись огнями в мокрой мостовой, безлюдный автобус.
– Тебе нравится, когда ты один.
– Одиночество – это нормально.
– Разве?
– Для меня – да.
– Ты что, не любишь людей?
– Я ни одного человека не знаю.
– А что, это умно, – сказала она, кивнув.
– Мне нравится идея людей, – сказал Боб. – А тебе они нравятся?
– Вообще-то да. – Она обдумала это. – Нравятся, когда в автобусе они сидят, такие одинокие, и смотрят в окно. Нравятся, когда пересчитывают на ладошке мелочь, видя, что подъезжает автобус. Я думаю, что по большей части люди стараются изо всех сил и делают все, что могут.
Она пожала плечами, потом сказала, что все-таки ей пора, и посмотрела на Боба, и Бобу захотелось поцеловать ее, но он не знал, как к этому подступиться. Чуть подождав, она встала и направилась к дому, и Боб побрел за ней. Она подошла к входной двери, сняла с вешалки свое пальто и надела его.
– Послушай, – сказал Боб, – а давай я тебя отвезу?
– Нет, так нельзя. Впрочем, ты можешь высадить меня, не доезжая до дому, как тебе это?
– Годится, – сказал Боб и потянулся за своим пальто.
Вскоре Конни стояла на входной площадке, глядя в спину Боба, который запирал входную дверь.
– А ведь ты слегка странноват, а, Боб? – спросила она, и Боб, оборотясь к ней, ответил:
– Думаю, Конни, суть в том, что мы оба с тобой странноваты.
 
Как и в случае с домом, в машине Боба она хозяйственно осмотрелась, открыла и закрыла бардачок, включила и выключила радио, повращала регулятор громкости. Опустив стекло, прикрыла глаза, когда ветерок коснулся лица.
– Как приятно ехать в машине, – сказала она.
Они пересекли реку, миновали библиотеку, по случаю воскресенья закрытую. В миле от своего дома Конни как-то окостенела.
– Все, приехали.
– Но почему мне нельзя подвезти тебя прямо к дому? – спросил Боб, но Конни сурово велела:
– Немедля останови машину, Боб Комет.
Когда он не послушался, не притормозил тут же, дернула руль так, что Бобу пришлось съехать к обочине. Машина встала. Боб ухмылялся, и Конни видела, что в нем зреет какое-то озорство. Но ей было совсем не смешно, и она сказала ему:
– Ты ведь хочешь, чтобы мы снова увиделись, верно?
– Еще как верно!
– Ладно.
– Очень даже хочу.
– Что ж. Ладно. Я рада. Но тогда ты должен усвоить себе кое-что про моего отца. Это не пустяки, и он, знаешь ли, не просто какой-то там вздорный брюзга. Он одержимый фанатик, у него отрублена связь с реальностью. И если до него дойдет, что у меня что-то вроде романтических отношений, он обезумеет, озвереет, ясно? Причем “озвереет” – это как раз то слово.
– А не приходила тебе в голову мысль, что я, может, ему понравлюсь? – спросил Боб.
– Ты ему не понравишься.
– Может, сначала и не понравлюсь, но мало-помалу он увидит, что я неплохой парень, и полюбит меня вопреки всяким своим заморочкам.
– Он возненавидит тебя. Молиться будет, чтоб ты подох.
– Ну, может, одумается со временем?
– Нет, Боб. Послушай. Внимательно выслушай, что я тебе говорю. Вникни. Ты меня слушаешь?
– Да, – подтвердил Боб, глядя ей прямо в рот.
– Он ни за что не изменится до тех пор, пока у тебя есть хоть какой-то ко мне интерес. Он напрочь отрежет, отсечет тебя от нашей с ним жизни, и я не поручусь, что он не предпримет чего-нибудь экстремального, типа насилия.
– Ладно, – сказал Боб. – Тогда что мы с этим поделаем?
– Знакомить вас мы не будем, вот что мы с этим поделаем. – Конни чмокнула Боба в щеку, вышла из машины и, глядя на него уже с тротуара, добавила: – Не знаю, что тебе еще на это сказать. Но вот такая у нас проблема. Есть способы ее обойти, но напрямик не выйдет, и сделай одолжение, не отмахивайся, прими во внимание то, что я сейчас тебе сказала, ладно?
– Ладно.
– Спасибо, что подвез.
– Не за что. Когда мы увидимся?
– Как только, так сразу, понятно. Я дам тебе знать.
Боб смотрел, как она уходит, и когда она совсем скрылась из виду, поднял назидательно палец и произнес, словно обращаясь к присяжным: “Молодая женщина сама признает, что их связь носит романтический характер”.
* * *
По будним дням Боб и Итан часто ужинали в закусочной “Лучше не найдешь”. Обстановка там была необычная: войдя, вы видели перед собой конфигурацию в виде подковы из табуретов, привинченных к полу, застеленному линолеумом в красно-зеленую клетку. Других мест, где сесть, не было, как и кабинок; внутри подковы находилось что-то вроде подиума наоборот, углубление в полу, где официантка Салли исполняла свои обязанности.
Когда Итан и Боб пришли туда в первый раз, их встретил запах подгоревшего кофе и мокрых тряпок. Мужчины с серыми лицами подняли глаза от своих тарелок со скучной на цвет едой, совсем как животные у кормушки.
– Неужто и впрямь не найдешь? – поинтересовался Итан.
Из мужчин ему никто не ответил, но Салли оторвалась от кассового аппарата, чтобы глянуть Итану прямо в лицо. Уперев руки в боки, она сказала ему:
– Что ж, милый, думаю, мне придется тебе показать.
Салли являла собой персонаж замечательный в этаком официантском духе. Она была из тех женщин-трудяг, кто многое повидал на своем веку, и умела привлечь-заманить чувственно – отчасти благодаря своему силуэту, но также и в силу вульгарного блеска, танцующего в глазах и безошибочно узнаваемого. Едва увидев впервые Итана, она больше не оставляла его без внимания, выражавшегося обычно в двусмысленных остротах и подначках. Стоило ему заказать себе “пэтти-мелт”, бутерброд из говядины с расплавленным сыром, как она стала звать его не иначе чем Пэтти, и не потому, что не знала имени – как зовут, сразу спросила, – а потому, что хотела протянуть между ним и собой личную связь, и ласковое имечко служило тому.