Дело о ядах (ЛП)

Мирабель нежно касается моего плеча. Ее темные глаза смотрят на меня, и она натягивает мой плащ. Я беру тележку и следую за ней последний квартал до улицы Темпл. Но тут еще одна волна ужаса сбивает меня с ног, как только мы входим в лагерь. Вонь экскрементов и немытых тел настолько сильна, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не заткнуть рот, а несколько ветхих укрытий — всего лишь груды гнилого дерева и осыпающегося камня. Большинство людей лежат, растянувшись в сточных канавах, в их рваной одежде видны изможденные ребра и тонкие как кости конечности.
Условия слишком убогие для крыс, не говоря уже о людях.
Как мог отец быть таким бессердечным и невидящим? Как он мог позволить людям жить в таком убожестве? Но затем приходит более отрезвляющая мысль: я едва ли лучше. Я был доволен тем, что прятался во дворце, устраивал ад и жалел себя, вместо того, чтобы думать о том, что могло происходить за воротами. Я бастард, но я гораздо более привилегирован, чем некоторые.
— Я-я не знал, — я медленно поворачиваюсь по кругу, к горлу подступает тошнота.
— Поначалу это сложно понять, — Мирабель ободряюще улыбается мне и тащит меня по улице. Мы сворачиваем к куче горящих поддонов в центре дороги — кажется, это центр активности. Старики греют руки над огнем, а женщины средних лет сушат промокшие нижние юбки. Группа девочек-подростков готовит на палочках непонятные куски мяса.
Я чувствую их взгляды на нас — особенно на тележке.
— Мы пришли помочь, — говорит Мирабель, вынимая банку и держа ее в воздухе. — Мы принесли тоник от голода и другие лечебные средства, — без тени колебаний она поворачивается к ближайшему мужчине, откупоривает бутылку водянистого зеленого тоника от голода и предлагает ему ложку.
Он склоняется и нюхает. А потом медленно подносит ложку к губам. Люди ерзают, а он глотает. Их мышцы напряжены, словно они — коты, готовые к прыжку.
Мужчина чмокает губами и вздыхает. Слезы текут по его лицу, прорезая каналы сквозь грязь.
— Это действительно тоник от голода.
Это все, что нужно. Ветхие лачуги стонут, и к нам спешат десятки людей, как термиты из деревянных конструкций.
— Готовься, — Мирабель сует мне в правую руку пузырек с сиропом от кашля, а в левую — с тоником от голода.
— Я не знаю, как…
— Это просто. Просто помоги им.
В следующее мгновение нас окружает толпа. Люди носятся вокруг нас, как бушующая река, и я с трудом удерживаю голову над течением. Тысячи разных рук хватаются за меня; сто голосов умоляют. Ночь морозная, но я внезапно весь в поту.
С чего мне вообще начать?
Я широко раскрытыми глазами смотрю на Мирабель, и это зрелище заставляет меня остановиться. Толпа толкается, кричит и машет вокруг нее, но ее лицо безмятежно. Ее руки уверенные, когда она наклоняется вперед, чтобы предложить покрытому грязью ребенку ложку тоника от голода. Она поворачивается к ним по одному, лаская их щеки и беря их за протянутые руки. Она такая хрупкая, что должна затеряться в суматохе многолюдной улицы, но горит ярче их всех. Свеча пылает в темноте.
Она оглядывается, как будто чувствует, что я смотрю, и вспыхивает улыбкой, наполненной такой непреодолимой радостью, что что-то развязывается во мне. Она ободряюще кивает мне и снова поворачивается к людям. Я сглатываю и делаю то же самое.
Сначала я робок, но озираюсь, пока не нахожу лицо, которое кажется почти знакомым — старую беззубую женщину с белыми, как снегопад, волосами. Это, конечно, не Ризенда, но сходство позволяет проявить смелость. Она держится за грудь и сжимает промокший носовой платок, поэтому я притягиваю ее к себе и с робкой улыбкой даю ей сироп от кашля.
Она улыбается в ответ и небрежно целует меня в щеку. Я замираю на кратчайший миг, затем разражаюсь смехом и возвращаю поцелуй. Толпа одобрительно ревет, и я поворачиваюсь к женщине справа от нее — матери, держащей двух вопящих младенцев. А потом к бородатому мужчине вдвое больше меня. Снова и снова, пока мои бутылки не пустеют, и я больше всего на свете хочу как-то наколдовать больше.
 
Мирабель была права, когда сказала, что ее работа никогда не будет завершена. Так много людей, которым нужна помощь. Я не думал об этом до сих пор.
Стыд за это тянет меня за плечи.
Когда я впервые предложил использовать лечебные средства Мирабель для объединения крестьян и знати, я думал исключительно о своих сестрах, желал сохранить их в безопасности. Я не заботился о бедных. Я был не лучше своего отца.
— Мы приготовим еще лекарства и сразу же вернемся, — кричу я множеству людей, которые все еще ждут. — Даю слово.
Мое обещание встречает хор аплодисментов.
— Наша благодарность Ла Вуазен, — кричит голос. Другие подхватывают крик, и мне приходится забраться на тележку с молоком, чтобы успокоить их.
— Эта добрая воля исходит не от Ла Вуазен, — заявляю я. — Она и ее Теневое Общество оказались не лучше, чем бывший король, забыли о своем долге перед людьми, как только они получили власть.
Люди шепчутся миг, а потом согласный гул пролетает над толпой.
— Эти лекарства от королевской семьи.
Кто-то презрительно хохочет.
— Конечно. Они хотят нарядить нас в шелка и привести в свои дворцы?
Десятки воплей и смешков вторят голосу.
— Это правда! — кричу я. — Людовик, дофин, жив и хочет извиниться.
— Для этого нужен не просто сироп от кашля!
— И он готов это дать. В обмен на вашу поддержку, он продолжит давать лечение и помощь, но он хочет и дать вам голос — представителей, которые будут озвучивать тревоги обычных людей ему, и вместе вы придумаете приемлемые решения. Союз обычных людей и аристократов!
— Ложь! — тут же кричит несколько голосов. — Кто ты, чтобы давать такие обещания?
Я выдыхаю и выпрямляюсь.
— Я даю слово, как Йоссе де Бурбон, бастард покойного короля. На меня смотрели свысока, как на вас. Ненавидели и прогоняли. Я не такой королевич, который бросит вас замерзать на этой улице, и если вы доверитесь мне, я обещаю, что вы получите уважение, которого заслуживаете. Моя мать была служанкой. Я один из вас. Я буду биться за вас, если позволите.
Никто не вопит, но и не ворчит на меня, и это ощущается как чудо после моей первой речи. Люди разделяются на группы и шепчутся. Кажется, проходит вечность, и женщина выходит вперед и спрашивает:
— Если он — бастард, то кто ты? — она указывает кривым пальцем на Мирабель.
— Я… — голос Мирабель утихает. Она не может назвать свое имя, это долетит до ее матери. Она смотрит на меня с паникой в глазах.
— Ла Ви! — выпаливаю я первое, что приходит в голову. — Это мадемуазель Ла Ви, — я протягиваю Мирабель руку и поднимаю ее на тележку рядом со мной. — Это она создала мази и настои. Она рассказала мне о вашей проблеме. Она — ваша истинная спасительница, лидер этой революции. Скажите всем, кто послушает.
Мирабель смотрит на меня, повторяя имя, словно я сказал нечто чудесное. Мужчины и женщины скандируют имя, оно становится громче, мы спрыгиваем с тележки и идем по улице дю Темпл.
— Ла Ви! Ла Ви! Ла Ви!
«Жизнь, жизнь, жизнь».
— То имя… — благоговейно говорит Мирабель. — Я его не заслуживаю.
— Конечно, заслуживаешь. Ты гениальна, — слова вылетают раньше, чем я их осознаю. Мирабель резко вдыхает. Я не использовал насмешливый тон или дразнящую ухмылку. Я никогда не хвалил ее всерьез, и мой рот открывается и закрывается, как у трески.
Она толкает меня в бок.
— Ты и сам не так уж плох, принц. Тебе подходит исцеление. И люди тебя обожают, — она указывает на мужчин и женщин, собравшихся вокруг, и их благодарные улыбки превращают мои кости в воду. Их приветствия наполняют мой живот, как теплый суп холодной ночью.
Это чудесно.
И ужасающе.
Я не герой.
Я наклоняю голову и крепче сжимаю тележку для молока.
— Они рады не мне. Они приветствуют приготовленные тобой лекарства. Я всего лишь посыльный.
— Обычно курьеры не произносят таких страстных речей. Знаешь, заботиться — это нормально. Тебе не нужно играть для меня. Или для них.