Хроники Ордена Церберов (СИ)

И я, вроде бы знала, что это сон, но так не хотелось просыпаться. Так хотелось продлить эту негу…
А потом особо шаловливая волна неожиданно нырнула под рубашку, лизнув пеной грудь, я вздрогнула и против воли распахнула глаза, просыпаясь.
Вместо солнца надо мной обнаружился Солнышко, а вместо волны под рубахой — наглая мужская ладонь, сграбаставшая грудь с хозяйской уверенностью.
Илиан выждал мгновение, глядя мне в глаза с совершенно нечитаемым выражением лица, не дождался возмущения и тогда подцепил край моей единственной детали одежды, потянув его вверх — раз проснулась и не возражаешь, давай тогда, помогай. 
И я послушно выгнулась и приподнялась, позволяя ему освободить меня от рубашки.
Раз уж проснулась. И не возражаю…
Я откинулась обратно на подушку, вытягиваясь перед Илианом уже абсолютно нагая. Позволяя ему меня разглядывать. Взгляд, какой-то тяжелый, почти такой же весомый, как прикосновение, беззастенчиво скользил по телу вниз — по зацелованным (когда успел, нахал!) губам, по косточкам ключиц вразлет, по вызывающе торчащим соскам… на них задержался, и внутри от этого тягуче дернулось, захотелось прогнуться в спине, потянуться, подманивая мужчину, чтобы он вернулся к тому, на чем остановился. Но я сдержалась — и взгляд потек ниже, по впалому животу, к темному треугольнику между ног. 
Внутри нервы скрутились в тугой узел, и дышать было тяжело.
Что, Солнышко? Нравлюсь?
Темный мужской взгляд не допускал иной трактовки, и это добавляло жара к огню, уже во всю текущему по венам. 
Не Наварра, конечно, с ее… крайне выдающимися достоинствами, но…
Додумать мысль я не успела. 
Илиан наклонился и впился поцелуем в мой рот. 
Поцелуй был не особенно торопливым, но глубоким и жадным, задающим всему происходящему определенный темп. Кое-кто явно не собирался ограничиваться торопливой разрядкой как тогда, на поляне. 
А я что? Я разве против?
Только я за честный обмен: ты на меня посмотрел? Моя очередь!
И я вцепилась в рубаху Илиана, вытягивая ее из-за пояса, собирая складками в ладонях. 
Камень проворчал что-то недовольно-неразборчивое, но оторвался, чтобы я вытряхнула его из ткани, только вместо того, чтобы послушно подождать, пока я утолю свое любопытство (раньше все тоже знаете ли, как-то урывками, кусками, зад вот хорошо разглядела, а перед все было как-то недосуг…), снова опустился на меня, придавливая всем немаленьким весом. 
Я шумно, со стоном выдохнула и от ощущения тяжести, и от удовольствия, которое испытываешь от прикосновения кожа-к-коже, и от того, что мужские губы теперь захватили в плен грудь… мне снова был виден лишь кусок Илиана — золотой встопорщенный ежик и разворот плеч, но…
...а-а-а-а, какое это имело значение, когда его рот находится именно там, где согласно разбуженному желанию ему самое место находиться!
Знает же, как сделать девушке приятное, и чего только докапывается без конца?
Хотя, конечно, если бы мы на заданиях вместо того, чтобы собачиться занимались этим самым приятным, продуктивности нам это точно не добавило бы…
Ладно, плечи — так плечи.
И я погладила их, не цепляясь ногтями, а ласково, в полной мере впитывая ощущения. Он и правда был как нагретый солнцем камень — теплый, твердый, гладкий там, где обтесало море, шероховатый там, где поработал ветер. Мелкие шрамы — царапины, порезы — зарастают невидимыми для глаза (на цербере все как на собаке, любят смеяться у нас), но все равно ощущаются подушечками пальцев. А может быть мне кажется, что ощущаются, потому что я знаю, что они должны там быть. 
Мне нравится трогать эти плечи, нравится гладить шею, зарываться пальцами в волосы на затылке, перебирать их, почесывать ногтями, как своевольного кота, соглашающегося потерпеть ласку за миску молока. 
Илиан и урчит совсем как кот на это почесывание, не отрываясь при этом от своей “миски”.
Короткое движение всем телом —  и вот Солнышко сверху, на мне всем телом, и член толкается во влажные складки. Толчок, другой —  и я выгибаюсь навстречу, а горячая, гладкая плоть мягко, неторопливо растягивает вход…
 
Мне ужасно хочется вобрать его всего, быстрее добраться туда, где наслаждение подхватит на крылья и сбросит в пропасть —  но Илиан мучительно медлителен.
Что с него возьмешь —  Камень есть Камень, и летать боится! Я пытаюсь поторопить его, ускорить темп сама —  но он лишь прижимает меня к постели, и, явно назло, замирает. За-ми-ра-ет. 
Мучительно. 
Бессовестно.
Нечестно!
Я бьюсь под ним, пытаясь настоять, потребовать но он тяжелее, и умело фиксирует меня, не давая почувствовать то восхитительное трение тел, что дарует разрядку. И целует.
Я чувствую на  его губах свой вкус, и это почему-то примиряет меня с действительностью.
И когда мое тело расслабляется под ним, Илиан возобновляет движение.
А руки скользят по моему телу, ласкают его: гладят бедра, теребят грудь, ворошат косы, раскладывая их по подушке.
Он смотрит на меня, пожирает —  и я не выдерживаю, отвожу взгляд. Закрываю глаза, оставляя его пировать одного.
Так лучше. Так полнее воспринимаются плавные, глубокие движения. Так отчетливее ощущение губ и пальцев, ласкающих соски, так… восхитительно.
Я достигаю той самой вершины, с которой так сладко и восхитительно падать вниз, но теперь уже оттягиваю прыжок сама. Еще капельку. Еще чуть-чуть. Давай вместе. Я подожду.
И я балансирую на этой грани, держусь, сколько могу —  но все же срываюсь.
И когда меня раз за разом сжимает изнутри, я выгибаюсь, стараясь быть как можно ближе, теснее, плотнее —  и чувствую, как во мне становится горячо от его семени.  Я обвиваю его спину руками и с наслаждением ощущаю ее мелкую  дрожь, его доверчивое бессилие и приятную тяжесть, и смакую это разделенное на двоих удовольствие...
—  Спасибо, конечно, —  расслабленно пробормотала я, немного придя в себя и снова обретя способность ощущать все свои мышцы, а не только те, что внизу, —  но, вообще, я не за этим пришла.
Илиан, еще недавно такой же расслабленный и обмякший, как и я, издал какой-то странный утробный рык и... и... 
Собака злая! Чего он кусается?! Я же сказала спасибо!
А Илиан тем временем скатился с меня и как ни в чем не бывало спросил:
—  И зачем же ты пришла?
Это прозвучало, будто он был мне не рад. У меня возникло искушение поварить воду на этот счет, но я потерла укушенное место и передумала.
—  Ее сиятельство графиня (твоя матушка?) подарила мне книгу. “Наиполнейший список чудовищ Закатного леса, что в графстве Бирн, что в Агорском королевстве лежит”. 
—  Подарила —  владей. Даже если его сиятельство будет против, выдвигать претензий не станет. 
—  Я не о том. Мне тут в голову пришло: а почему этой книги нет в библиотеке Логова? Ведь наши крутились тут прорву времени, когда ты пропал и потом, когда нашелся. Почему никто не озаботился сделать список?
Илиан потянулся всем телом: запрокинув руки за голову и вытянувшись, как большой кот. Мышцы на груди напряглись, на миг показав тренированное мужское тело во всей его красе, и расслабились.
Сбилась бы с мысли —  если бы они у меня когда-нибудь водились. А Илиан встал и прошел к ванне, бессовестно (зато с каким удовольствием!) оскверненной мною.
—  Ты видела, кто эту книгу написал? 
Я напрягла память, припоминая, что  было выведено затейливыми вензелями на кожаной обложке кроме названия. 
—  Кирос Разумный? — откликнулась я, бездумно следя, как Солнышко поболтав ладонью в воде, принялся колдовать, 
Очищающее, согревающее… эй, а этого я не знаю! 
 
Над ванной курился прозрачный парок, а по комнате поплыл цветочный аромат.
Почему меня такому не учили?!
—  Правильно, — он кивнул сам себе, еще раз попробовал воду, в этот раз остался доволен, и неторопливо полез в ванную. 
И сумел сделать со мной то, что не удалось болотному змею из Хорвуса: загипнотизировать.