Вниз по Уралу
22 августа. Утро жаркое. Дежурят Липатов и Калиненко, Валериан привез с охоты четырех уток, Толстой — трех. Калиненко с горя, что дежурит, убил коршуна. Обтемперанского все зовут «Мальгремом»: он не может встать и ползает по песку. В лодку его пришлось нести. Дорогой Калиненко убил баклана и кулика-сороку. Толстой — кроншнепа и орла-белохвоста. Остановка в начале двадцать седьмого яра. «Наваха» передана мне за пойманного голавля. Ловили мальков и ставили перемет.
23 августа. На переметах три судака и два сома, один в шесть кило. Ловили на тесто голавлей. Охотники принесли восемь уток и несколько куликов. Рассказов не оберешься.
24 августа. Остановились в начале пятьдесят второго яра. Замечательное место. Против нас крутой яр острым мысом вдается в реку — вода пенится, кипит воронками, впадая в глубокий, тихий омут. Чувствуется, что здесь живет большой сом, много сазанов, есть осетр, а может быть, и белуга. Останавливаемся на бухарской стороне, на отлогом песке, сходящем в тот же омут. Кругом лес, и потому на реке всегда тихо. Устраиваем стан прочно: знаем, что здесь будем дневать. Уж очень хорошо здесь, да нужно подлечить и Обтемперанского. У него от ожога ноги — сплошной волдырь и температура сорок. Укладываем его возле палатки на душистой, свежей траве. Обед — и все врассыпную. Охотники уходят в луга к озерам. Доктор возится с наживкой и переметами. Даже Лидия Николаевна ушла куда-то по пескам выбирать место для купанья. Сижу в лодке под крутым яром. Совсем недавно яр обвалился и вместе с ним свалилось в Урал большое дерево. Привязываю к прочным веткам толстую бечеву — ставило жерлицы. Беда моя в том, что у меня нет лягушек, а на лягушку поймать сома легче всего. Пустить ее по самой воде — и ночью обязательно схватит сом. Когда-то казаки пренебрегали сомом и щукой, а теперь и старики охотятся на них с азартом. Объезжаю на лодке весь омут, восхищаясь местами, где можно половить сазанов. Много раз выхожу на берег и лезу в кусты искать червей. Без червей поймать сазана на Урале почти невозможно, а червей нет нигде. Измотавшись как следует, к вечеру возвращаюсь на стан. Лидия Николаевна сидит у костра и кипятит чайник. Больной ожил и тоже подполз к костру.
— Ну, что, как? — спросил он меня.
— Неважно: места — прямо клад, но нет червей. Что буду я делать утром?
— А знаешь, — отвечает Обтемперанский, — прямо против стана раза три вздымался осетр.
Доктор тоже твердил, что видел осетра, что нужно поставить как следует переметы. Мы ловим свежих живцов. Аккуратно сажаем их на крючки переметов и завозим груз на лодке на лучшее место.
Охотники вернулись в темноте с шумом и гамом. Уток загубили они много, но желанных гусей не нашли. Ужин был готов и прошел оживленно. Оказывается, мы стоим на самой лучшей Тарской ятови, недалеко от поселка Янайского.
Снова вспомнилось недавнее прошлое. То прошлое, когда казаки, сопротивляясь ходу истории, хотели сломить Октябрь. Чувствуя гибель своих затей, гибель всего старого быта, они делают последнее отчаянное усилие. Штаб Красной Армии расположен в Лбищенске, а передовые части занимают уже Сахарный. И вот казаки, пробравшись обходным путем, степями, делают внезапный налет на штаб, на Лбищенск. Гибнет штаб, гибнет Чапаев, а Красная Армия от Сахарного отступает назад в Уральск.
И вот [1]:
«Под хутором Янайским очутились ночью. Усталость была беспредельная. Повалились с ног. Каменным сном заснули бойцы… Даже караулы не могли совладеть с собой — спали и они. Красный лагерь представлял собой сплошное мертвое царство… Казаки приготовились к внезапному удару; они цепями подкрадывались почти вплотную, залегли в нескольких шагах, только боялись начать в такую глухую, непроглядную темень, — ждали первых признаков робкого дрожащего рассвета… Конные массы отброшены по флангам, они нацелились поскакать за бегущими, перепуганными красноармейцами… Было все готово. Над красными частями нависла смерть…
Первый удар казаки давали на испытание: будет паника или нет? Побегут или останутся на месте?.. И только колыхнулся дремучий мрак сентябрьской ночи, как по казацким частям загремело: «Ура!.. Ура!.. Ура!..» Залпами открыли огонь… Откуда-то сзади грохнули орудия…
Как ни крепко спали бойцы, повскакали и сразу за винтовки… Но не было порядка, не было стройного сопротивления — от первых же казацких пуль погибло немало командиров. Произошло замешательство. Никто не мог определить сразу, что надо делать: ждали команду, но ее не было. Сопротивление было раздробленным, случайным, ненадежным. Все нарастал беспорядок, все увеличивалось замешательство, с минуты на минуту можно было ожидать сумасшедшей губительной паники. Командир артиллерийского дивизиона Николай Хребтов — тот, что работал у Красного Яра, — подбежал к орудиям, но там не было наготове ни одного «номера»: кто отбежал к повозкам, кто лежал, уткнувшись, спасаясь от огня… Властным окриком поднял людей, пустил снаряд, за ним другой, третий… и открыл жестокий, сокрушительный огонь…
Это было достаточно, чтобы предотвратить панику. Лишь только бойцы увидели, услышали, что бьют свои батареи, встрепенулись, ободрились, а тут на смену погибшим командирам явились новые. Завязался упорный, кровопролитнейший бой; таких боев немного запомнят даже старые боевые командиры Чапаевской дивизии… От сопротивления переходили к атакам и снова замирали, когда несносен становился пулеметный огонь…
С грохотом и воем шли на красные цепи два неприятельских броневика: один в открытую, по равнине, другой в обход, по глубокому оврагу. Не привыкать стать — только еще плотнее прилегли к земле, застыли в ожидании… А когда чудовище приблизилось, Николай Хребтов одним снарядом угодил прямо в лоб, и тот, покачнувшись, осел на месте. Восторгу не было пределов. Поднялись на новую атаку. И били… А потом снова зарывались в землю и ждали очередной ответной схватки…
Казаков угнали за несколько верст. В этом Янайском бою немало погибло красных бойцов, но еще больше на поле осталось казаков. И так было, что лежали они рядами, здесь скошена была вся цепь неумолимым пулеметным огнем…
Другого боя, подобно Янайскому, не было…»
Да, все это было несколько лет тому назад, это было совсем недавно. А сейчас над Уралом — безмятежный покой и тишина звенящей ночи. Луна и звезды заливают мягким, ласковым светом лес и степь… и могилы тех, кто нашел смерть в Янайском бою…
25 августа. Невероятное событие. Доктору на перемет попал осетр.
— Тащу и вижу, — захлебывается он, — спина пилой, ну и кричу: «Осетр! Осетр!»
На крик сбежались все, помогая тащить красавца. За ночь осетр утомился и шел покорно. Но все же мы завели бредешок и вытащили его на берег. Сейчас же, на песке, состоялся «танец дикарей», в котором приняла участие даже Лидия Николаевна. Весь день только об этом и был разговор. К обеду из головы и хвоста осетра сварили уху с лимоном. Алексей Николаевич заверял всех, что он ничего подобного в жизни не ел. И так настроился, что часа два рассказывал о похождениях братьев Хлудовых.
К вечеру охотники ушли снова на охоту. На стану лежал Обтемперанский, а я сидел на другом берегу, на мысу, и ловил блесной шересперов. Вдруг прямо передо мной, почти на середине Урала, вздыбился осетр: выскочил из воды и громыхнулся всей тяжестью снова в воду.
— Скорей! Скорей! — ору я. — Пускай перемет! Оторвет!
Из палатки высунулась рыжая голова. Осетр поднимается снова. Бросаюсь в лодку и мчусь на другой берег. Осетр подымается еще раз, и перемет оборван. Так было досадно, что я готов был броситься с лодки в омут.
— Э-эх-ма!.. — только и мог сказать я, подъехав к стану. Передо мной, раскрыв широко глаза, беспомощно стояла Лидия Николаевна.
— Ушел? Большой ушел?..
А на песке вздыхал Обтемперанский.
Через день, утром, когда обогрело уже солнце, вдруг в небе послышался долгожданный, хватающий за сердце, крик гусей. Инстинктивно все потянулись к ружьям. Но правильный треугольник прошел высоко, опускаясь вниз по Уралу.