Ангелочек. Дыхание утренней зари

Мэтр Ривьер поклонился и занял свое место. Судья Мюнос стал просматривать бумаги. В глубине зала жандармы подхватили под руки троих мужчин, которые снова начали шуметь, и поволокли их к выходу. Наконец судья сделал глубокий вдох и обвел публику внимательным взглядом.
– Поскольку это дело рассматривается уголовным судом, а не судом присяжных, повторного слушания и времени на вынесение приговора не потребуется, – сказал он. – Обвиняемые, встаньте!
Розетта уцепилась за руку Анжелины. Вставая, они обе смотрели на своих любимых мужчин. Виктор и Луиджи ответили на этот немой призыв, продиктованный мыслью: «Как долго нам еще жить в разлуке? Дадут ли нам хотя бы время обменяться поцелуем?»
В напряженной тишине судья зачитал приговор голосом, в котором внимательный слушатель без труда уловил бы нотки ликования:
– Выслушав все свидетельства обвинения и защиты, а также подсудимых и их адвоката, я постановляю снять с мадам Анжелины де Беснак и мадемуазель Розы Бисерье все обвинения!
Крики радости заглушили несколько протестующих возгласов. Судья продолжал, повысив голос:
– Хочу уточнить, что чрезвычайное милосердие суда продиктовано эффективностью и рвением, проявленными мадам де Беснак в работе, хотя она еще очень молода, и состраданием к мадемуазель Розе Бисерье, которую суд рассматривает в качестве жертвы, а не преступницы. Напоминаю присутствующим, что людское правосудие, равно как и церковные власти, порицают и еще долго будут порицать практику абортов. Опыт подсказывает мне, что некоторые женщины к ней прибегают из страха перед бесчестием или же крайней бедностью. Как бы то ни было, предпочтительнее отдать новорожденного в приют, дав ему шанс впоследствии стать священником или же быть усыновленным порядочной семьей. Это – наилучший выход из положения, что бы ни говорила мадам де Беснак, которая, разумеется, имела в виду самых обездоленных и несчастных сирот. – Судья перевел дыхание и закончил такими словами: – Также суд предписывает Анжелине де Беснак внести пять сотен франков на благотворительные цели, а именно, в кассу монастырской больницы Сен-Лизье. И последнее: согласно действующему законодательству, мадам Анжелина де Беснак лишается права работать по профессии в департаменте Арьеж, отныне и до конца своих дней!
– Виват, повитуха Лубе! – вскричала Мадлена Серена.
Но в зале стало так шумно, что ее возглас потонул в отголосках дискуссий и шорохе платьев.
– Розетта, мы свободны! – в восторге воскликнула Анжелина. – Просто не верится!
– Мне тоже, Энджи! У меня кружится голова! Мне было так страшно…
Не в силах больше сдерживаться, Луиджи бросился к супруге и порывисто ее обнял. Следом спешил Жан Бонзон.
– Я горжусь тобой, племянница! Розетта, можно мне вас обнять? Нас еще не представили друг другу, но я настаиваю!
Прижавшись к мужу, Анжелина упивалась своим счастьем. Во всем теле она ощущала бесконечную легкость. Она плакала и смеялась, как пьяная. Ее дитя появится на свет в Лозере, в доме своих предков, де Беснаков!
– Нам уже можно уйти? – спросила она шепотом. – И когда следует заплатить штраф? И кому?
– Не тревожься, мы справимся об этом у секретаря суда или у самого судьи, – ответил ей бывший странник, который чувствовал себя на седьмом небе от радости. – Это такие мелочи!
Подошли Виктор с матерью. Аньес Пикемаль, чье заплаканное лицо было скрыто за вуалеткой, ласково обняла Розетту за плечи и расцеловала в обе щеки.
– Моя дорогая крошка, мне стыдно, что я плохо о вас подумала, когда впервые прочла ту отвратительную статью в газете! У Виктора золотое сердце! Он не отказался от своей любви, и я счастлива за вас обоих!
– О, мадам! Дорогая мадам, благодарю вас! – пробормотала Розетта, теряясь от волнения.
– Это честь для меня – стать вашей свекровью, моя крошка, я хочу, чтобы вы это знали! А теперь оставляю вас наедине с вашим женихом…
Розетта бросилась на шею Виктору, чего прежде никогда не делала. Он обнял ее, осыпая поцелуями ее лоб и волосы.
– Мой милый маленький друг, моя красавица, – зашептал он ей на ушко, – теперь ничто не препятствует нашему браку! Как я счастлив!
 
– И я тоже! – отозвалась она, опьяненная ощущением его близости и проявлениями нежности.
Свидетельница этой сцены Анжелина вздохнула с облегчением. Она добилась цели, которую сама перед собой поставила: бросила вызов застарелым предрассудкам и победила, попутно поколебав общественные устои, а также сумела защитить и Розетту, и себя…
Через полчаса они с Луиджи и Жаном Бонзоном вышли из здания суда на яркое полуденное солнце, по которому молодая женщина так тосковала в темной камере. Публика еще не разошлась. Возле протянувшейся вдоль реки каменной ограды и под платанами толпились люди.
И вдруг камень, брошенный неизвестно откуда и неизвестно чьей мстящей рукой, ударил повитуху Лубе в лоб, и она упала на глазах у тех, кто ее любил.
 
Глава 16
 
Дыхание зари
 
В монастырской больнице Сен-Лизье, в тот же день, в четыре пополудни
Женщины стояли у изголовья кровати Анжелины, склонив головы, и молились. Монахини поместили ее в отдельную палату. Тишину лишь изредка нарушали приглушенные всхлипы Розетты, едва слышный шепот Жерсанды, вздохи Магали Скотто и Октавии. Домоправительница только что вошла в палату, оставив Анри под присмотром Луиджи и дядюшки Жана на площади с фонтаном.
«Господи, какое несчастье!» – крутилось в голове у доброй уроженки Севенн, когда она смотрела на красивое и бледное, странно умиротворенное лицо Анжелины.
Это умиротворение пугало. Такое выражение, такую едва заметную улыбку обычно видишь на лице умершего, который покинул этот мир без страданий…
Жерсанда, чей стул придвинули к самой кровати, держала руку своей воспитанницы и время от времени ее пожимала, как будто бы напоминая о необходимости вернуться в мир живых и делясь с нею своей жизненной силой. «Моя крошка Анжелина! Мое дорогое дитя! Останься с нами! – мысленно умоляла она. – Господи, как же я злюсь на себя! Нужно было с тобой повидаться! Тюрьма ведь так близко от дома, который ты много лет радовала своим смехом, шутками и рассказами об учебе… Вернись в сознание, чтобы я могла сказать, что я тебя простила и люблю тебя всем сердцем!»
И вдруг пожилая дама произнесла вслух:
– Энджи, дорогая, помнишь, как зимними вечерами мы сидели у камина и ты шила для меня красивые корсажи, которые я потом надевала в церковь по воскресеньям? Тебе было четырнадцать, ты заплетала волосы в косы, и я втайне любовалась тобой и восхищалась твоим мастерством и трудолюбием. Пока ты шила, я часто читала тебе что-нибудь поучительное. И стоило мне ненадолго замолчать, как ты говорила: «Читайте еще, мадемуазель! Пожалуйста!» И я продолжала. Ты обожала «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, «Задиг, или Судьба» Вольтера… А иногда ты пела для меня. Помнишь, какая песня была твоей любимой? «Se canto»…
Розетта пронзительно вскрикнула и, зажав платочком рот, пробормотала:
– Прошу вас, мадемуазель, не надо, или я умру от горя! Энджи, сжалься, останься с нами!
Невзирая на эти отчаянные мольбы, молодая женщина по-прежнему пребывала в состоянии, которое сторонний наблюдатель принял бы за глубокий сон. Ни ее ресницы, ни бледно-розовые губы даже не дрогнули.
– Мне больно это говорить, но, боюсь, она вас не слышит, – очень тихо проговорила Магали. – Удар такой силы, да еще и в голову, – это чревато последствиями.
Услышав это, Октавия нервно перекрестилась и с неодобрением посмотрела на Магали. Розетта заплакала еще горше.
– Доктор Бюффардо осмотрел Анжелину, как только ее привезли в больницу. По его словам, она может прийти в себя, – проговорила Жерсанда. – Луиджи он объяснил, что после такого удара пострадавший иногда впадает в кому – особое состояние, похожее на глубокий сон. Но с ребенком все, слава богу, в порядке. Будем молиться, чтобы Анжелина очнулась!