Ангелочек. Дыхание утренней зари
Тишина просторного сводчатого подземелья давила на нервы, и Анжелина прислушивалась к малейшему шороху. В ночь, когда жена смотрителя родила, он исполнил свое обещание и принес арестанткам теплого молока и два ломтя сладкой булки. Но с тех пор в подвал он не спускался, и они с Розеттой успели проголодаться.
– Я больше не могу! – вздохнула молодая женщина. – Нас словно похоронили живьем в этом подземелье! Если бы мы были в настоящей тюрьме, мы бы слышали голоса, хоть какие-то звуки внешнего мира! Розетта, тебе не кажется странным, что арестантов так мало? Ни за что не поверю, что наши сограждане вдруг стали примерными. И почему не приходит Луиджи? Его не было вчера, нет и сегодня…
Розетта сидела на лавке, завернувшись в одеяло. Она грубо выругалась, потом сказала:
– Мсье Фюльбер делает что хочет! Может, он решил больше не пускать Луиджи?
– Я в этом сомневаюсь. Ночью, когда мсье Фюльбер к нам приходил, он снова сказал, что очень мне благодарен. Нет, пока судья ни о чем не знает, он не станет чинить препятствий. Господи, мы тут всего шесть дней, всего шесть! А мне уже кажется – целую вечность. Только подумай, Розетта: что, если нам придется провести в тюрьме несколько лет? Мне так хочется прогуляться на свежем воздухе, обнять моего сыночка!
Помолчав немного, она вдруг сказала:
– Я слышу шаги и позвякивание ключей! Это наверняка Луиджи!
Однако ее ожидало горькое разочарование. Следом за смотрителем в подземелье спустились двое жандармов, сопровождающих девушку в лохмотьях. Ее заперли в камере напротив.
– Теперь у вас будет компания! – буркнул Фюльбер.
– Мсье, мой муж приходил? – спросила у него повитуха.
– К вам никто не приходил, мадам.
Он кивнул жандармам и, когда те удалились, подошел к решетке.
– Я что хотел спросить… Новорожденный все время спит и плохо берет грудь. Мадам Даге шлепает его по попке, прикладывает к груди, а он даже не просыпается!
– Это обычное дело, мсье. Роды – испытание и для матери, и для ребенка. Он устал и теперь набирается сил. Уверена, очень скоро он продемонстрирует отличный аппетит!
– Мы собираемся наречь его Гедеоном, – с блаженной улыбкой сообщил Фюльбер.
В обычных обстоятельствах Анжелина осведомилась бы о здоровье Перетты, но сейчас у нее не лежала к этому душа. Слишком уж она расстроилась, узнав, что от Луиджи нет новостей.
– Который теперь час? – спросила она.
– Уже четверть седьмого. Скоро принесу вам суп. Ну, мне пора.
Едва Фюльбер ушел, как подала голос их соседка.
– Какой он с тобой добренький, этот старый мерзавец! Ни в чем ему не отказываешь, а? – поинтересовалась она едко.
Прижав свое кошачье личико к решетке, она захохотала. Эта смуглолицая, с черными волосами женщина была очень худа.
– Одежка у вас, потаскушек, первосортная! – добавила она, сопроводив похвалу восхищенным присвистом.
– В чем вас обвиняют, мадемуазель? – спросила у нее Анжелина. Манеры, привитые ей Жерсандой де Беснак, не позволили опуститься до уровня собеседницы.
– Вот так штука! Ты из мещан, что ли? Так знай, в тюрьмах церемоний не разводят! Тут все на «ты». Если хочешь знать, я стащила часы у одного гадкого старикана, когда он начал меня тискать. Так он заорал так, будто я его ножом ткнула. Еще двое держали меня, пока не подоспели жандармы. И теперь мне конец. В этот раз точно пойду на каторгу. А ты и та девчонка, за что вас заперли?
Анжелине совершенно не хотелось рассказывать, в чем ее обвиняют. Но она готова была разговаривать хоть с самим дьяволом, лишь бы не думать, почему не приходит Луиджи.
– Я совершила проступок, за который судят. Больше я ничего не скажу.
– Да уж я догадалась, что тебя упрятали не случайно! Наверное, у тебя была шикарная клиентура – нарядные мужики, и при деньгах! А зовут тебя как? Я – Валентина. Титина, если так больше нравится.
Розетта вскочила на ноги. Вид у нее был рассерженный, когда она уставилась на новую соседку, выражение лица которой в танцующем свете свечи, казалось, постоянно менялось.
– Заткнись! Мы не хотим тебя слушать! – крикнула она. – И не произноси больше это имя, слышала?
– Она что, больная – твоя соседка? Разве я виновата, что меня зовут Титина?
– Замолчи! Замолчи, я сказала!
И Розетта подбежала к решетке.
– Розетта, прошу, успокойся! – встревожилась Анжелина.
– Мне – успокоиться? Не могу! Я хочу на волю, хочу умереть! И она, там… Я не позволю ей марать имя моей сестры!
Розетта запнулась, пребывая на грани нервного срыва. Молодая воровка наблюдала за происходящим, покусывая прядь волос. Потом ей пришло в голову, что можно поддразнить Розетту – так, ради развлечения.
– Валентина-тина-тина! – принялась напевать она, раскачиваясь. – Валентина как картинка…
Послышался лязг дверных запоров, и она умолкла. Розетта же, рыдая, продолжала осыпать обидчицу оскорблениями. Через минуту подошли жандармы в сопровождении смотрителя.
Поравнявшись с камерой двух женщин, он указал на них жандармам:
– Вот дамы, которых приказано перевести в тюрьму Сен-Лизье.
Взгляд его остановился на лице Анжелины, и он с нажимом сказал:
– Это распоряжение судьи!
– Ну нет! Оставьте их еще хотя бы на одну ночку! – возмутилась вновь прибывшая. – Без этих потаскушек мне будет скучно!
Никто не обращал внимания на ее выкрики и оскорбления. Обескураженных Анжелину и Розетту под надежным конвоем вывели на улицу. На несколько минут они оказались на свежем воздухе, прежде чем их снова посадили в черный фургон жандармерии.
– Ничего не понимаю! – вздохнула Анжелина. – Но как же приятно было оказаться на воле! Розетта, милая, ты видела, какое небо ясное, красивое? И деревья… листья такие зеленые! И ветер принес с лугов запах травы…
– Да, этот запах я почувствовала. Но гораздо сильнее я радуюсь тому, что больше не увижу ту девчонку, – едва слышно призналась девушка.
– Розетта, будь благоразумна! Ты повстречаешь еще не одну тезку твоей сестры.
– Может, и так, но эта… Она такая противная, такая мерзкая…
– Ну-ну, иди ко мне, ты вся дрожишь! Не знаю, почему судья Пенсон решил перевести нас в Сен-Лизье, но будем надеяться, что это добрый знак. Будем ближе к дому и сможем слушать, как звонит церковный колокол! – попыталась придать своему голосу веселость Анжелина.
– И как только у тебя, Энджи, получается быть такой жизнерадостной, такой терпеливой? – изумилась Розетта, которая в объятиях подруги сразу почувствовала себя лучше.
– Я пытаюсь верить в Провидение и Божью справедливость, раз уж не могу положиться на справедливость людскую. Но как же приятно слышать стук копыт по мостовой, правда? А через окошко видны магазины и прохожие!
Но Розетта закрыла глаза. Она, объятая ужасом, думала о новом заточении, которое затянется на месяцы и годы. Еще ужаснее было представлять заседание суда, на котором ей придется рассказать о своих самых страшных душевных ранах и о своем позоре.
В тюрьме Сен-Лизье (бывшем епископском дворце), на следующее утро, пятница, 2 июня 1882 года
Немолодой охранник в черном фетровом берете привел Анжелину в помещение для общения заключенных с посетителями. Оно было разделено на две части крепкой металлической решеткой с таким частым плетением, что разговаривающие не могли прикоснуться друг к другу, даже если бы захотели. Сердце затрепетало в груди у молодой женщины, когда она увидела Луиджи.
– Энджи, любимая! – прошептал он. – Я слышал, вас с Розеттой перевезли сюда всего час назад. Я расстроился, когда пришел в суд и узнал, что вам назначили другого судью, некоего Фредерика Мюноса. Однако он сказал, что я могу навещать вас через день.
Анжелина смотрела и не могла на него насмотреться. Какими родными казались ей это лицо, эти блестящие черные кудри, яркие губы…
– Почему ты молчишь? Как вы устроились на новом месте?
– Устроились? Это слишком громко сказано. Камера крошечная, там тесно, но, по крайней мере, мы все еще вместе. Луиджи, а почему нам назначили другого судью вместо Пенсона?