Запрет на любовь (СИ)

— Да чё я-то?
— Рядом с Петросяном в журнале потому что. Отвечай, Денис. Как сложилась дальнейшая жизнь писателя? Озвучиваем факты.
— Ну… Он много странствовал. Работал в газете. Печатался. Дважды был женат, — чешет затылок. — После Октябрьской революции и захвата власти большевиками навсегда покинул СССР, ушуршав во Францию. Стал первым русским писателем, получившим за свою писанину Нобелевскую премию.
— Писанину, — хмыкает Шац. — Ладно. Каким человеком был Иван Алексеевич? — останавливает блуждающий по кабинету взор на мне.
— Одни говорили, что он — горделивый франт, мол, эдакий Воланд [8] без свиты. Вторые называли его человеком чести. Друзья отмечали в его характере вспыльчивость, требовательность и склонность к лютому перфекционизму. Он был известен своей любовью к переработкам, запятым и прочим несущественным мелочам. Дико бесил этим издательства.
— Задрот, — выносит Макс свой вердикт.
— Щедрый был. Когда получил денежную награду за Нобелевскую премию, начал направо и налево раздавать бабло всем нуждающимся. В итоге, сам очень быстро остался на нуле и умирал в нищете.
— Лошара.
— Ромасенко! Следи за языком! — сердито зыркнув на Макса, ругается Матильда.
— Суеверный ещё был, — добавляет Филатова. — Опасался цифры тринадцать.
— И презирал букву Ф, — усмехаюсь.
— Замечательно, что вы не ограничились текстом учебника.
— Всемогущий гугл.
— Ну, благо, хоть научились использовать его в образовательных целях, — вздыхает классуха.
— Матильда Германовна, а правда, что «Тёмные аллеи» были запрещены в СССР?
— Да, Полиночка. Причиной тому послужило «фривольное содержание» данного произведения. К нему-то мы и переходим, драгоценные мои. Сейчас узнаем, кто читал литературу, рекомендованную на лето.
Подопечные стонут.
— Где Джугели? — спрашиваю у Паши.
Её место пустует с самого начала урока. Заметила ли Шац? По списку она не проходилась, потому что у нас уже была перекличка на русском.
— Без понятия. Может, сбежала? — предполагает он, пожимая плечом.
— Стул кто раскрутил? — интересуюсь, типа между прочим.
— Петрос.
Спирохема тупая. Отгребёт.
— Это была идея Ковалёвой.
— Дура.
— Вообще, девчонка держится достойно. Бойкот, массовый игнор, жёсткая травля в соцсетях, издевательства и оскорбления, а ей всё по боку. Злится и, стопудово, месть уже готовит. Видел её лицо сегодня?
Киваю.
Видел.
С такой ненавистью на протянутую руку посмотрела.
Оно и ясно. Контры с коллективом у неё из-за меня.
— Пройдёмся по всем пунктам плана. Открываем тетрадь, записываем число и тему, — голос Шац становится громче. Это, своего рода, предупреждение, что мы ей мешаем. — Рассказ «Тёмные аллеи» Ивана Алексеевича Бунина.
— Можно сократить И. А.?
— Свободный, Иа — это персонаж из Винни-Пуха.
По классу проносится волна смеха.
— Не надо так делать, ради Бога! Потом сами в своих каракулях не разберётесь. Что за привычка всё сокращать?
— Так они и читают также, — бубнит Филатова, — по диагонали, краткое содержание, в лучшем случае.
— Экономия времени и сил, — отзывается Свободный.
— Прямой путь к деградации.
— Разговоры! Пишем, пункт первый. Главные герои. Ромасенко, кто?
— Не шарю, не читал.
— Приходько?
— Не знаю.
— Котов?
Глеб тоже молчит.
— Вы издеваетесь, товарищи выпускники?
— Главные герои рассказа: бывший военный Николай Алексеевич и хозяйка гостевой избы, Надежда, — цокая языком, отвечает Полина-ака-в каждой-бочке-затычка.
— Верно. Записываем. Абрамов, ку-ку!
Достаю тетрадь, но не открываю.
— Кто может пересказать сюжетную линию? Может быть, Зайцева, выбравшая литературу для сдачи ЕГЭ?
— Та блин…
— Жвачку выплюнь.
— Всё. Проглотила.
— Ох уж эта привычка глотать, — не могу не потроллить.
Пацаны ржут.
— Пошёл в жопу, Марсель, — типа возмутившись, швыряет в меня учебник литературы.
Макс отпускает очередную пошлятскую шутку на эту тему, но Матильда снова стучит по столу, громко призывая класс к порядку.
 
— Мы слушаем, Женя. Успокоились!
— Козлы, — рыжая поворачивается к Шац. — Так. На чём я остановилась?
— Ты ещё не начала.
— Угу. Значит… Эм-м-м. В один из вечеров чувак-старпёр прибывает на своей бричке в ночлежку. Там его принимает и встречает Надежда, хозяйка дома. Короче, в процессе диалога эти двое узнают друг друга. Оказывается, опачки, что наш Николя мутил с этой тёткой тридцать лет назад.
— У-у-у.
— Он её кинул? — Ковалёва отвлекается от телефона и смотрит на подругу.
— Да, прикинь? Он типа богатый был и женатый, а она бедная.
— Проза жизни. Поматросил и бросил.
— Абрамов!
— Ну а чё, получается, что так. Какие мужики уроды всё-таки, — подытоживает Вика, разглядывая ногти.
— Надька не смогла его забыть. Всю жизнь любила, ни с кем больше так и не смэчилась, — продолжает повествование Зайцева.
— Бедненькая. Надеюсь, Вселенная его наказала?
— Да.
— Ему жена рога наставила, вы в курсе?
— И сын негодяем вырос.
— Ой, батюшки! — Матильда резко хватается за сердце, глядя куда-то за наши спины.
— Твою маму…
Филатова вскрикивает.
— Офигеть!
— Вот рихнутая на всю голову!
Становится шумно. Пацаны и девчонки бесперебойно галдят. Шац подрывается со стула и мамонтом бежит к окну.
— Господи! Ох, ох! — встревоженно частит междометиями.
Да я и сам, когда вижу новенькую, шагающую за стеклом по парапету, такое существительное вслух выдаю…
— Абрамов! Ну-ка не выражаться мне здесь!
Встаём со своих мест.
— Джугели возомнила себя человеком-пауком?
— Щас как шандарахнется об асфальт, паук.
— Второй этаж.
— И чё? Этого достаточно для того, чтобы навсегда остаться овощем.
— Треш!
— Это вы виноваты, Ромасенко! Довели её! Мож она решила «того»? — часто дыша, тараторит Полина.
— Не мели бредятину, — наблюдая за Татой, отвечает Макс.
— Не орите! Замолчали все! — рявкает Шац, боязливо прижимая ладони ко рту.
Ребята затыкаются и тихо следят за передвижением Джугели.
Она тем временем наклоняется и ныряет в открытое нараспашку окно.
Ступает на подоконник.
Босая. Стоит в этой своей короткой юбке, позволяющей во всех деталях рассмотреть стройные, бессовестно длинные ноги.
Ветер бросает упрямую прядь тёмных волос на лицо.
Хмурится.
Сдувает. Дважды.
Кидает на пол сумку и туфли, которые держала в руке.
— Извините за опоздание, — произносит зло, окидывая присутствующих взглядом-вам-всем-конец.
— Матильда Германовна, у нас там… ученица за… окном, — в кабинет врывается перепуганная, лохматая француженка. Таращится в шоке на Джугели. Впрочем, как и все мы.
— Я разберусь, Екатерина Георгиевна. Вы… идите. У вас же урок?
— Да, в одиннадцатом Б.
— Тем более. Их ни в коем случае нельзя оставлять одних. Возвращайтесь к себе.
— Угу.
Закрывает дверь с обратной стороны, и вот тогда псевдоспокойствию Шац приходит баста.
— Тата, Боже мой! Как это понимать?! Что ты там делала?! — вопросы летят в девчонку пулемётной очередью. — Это ведь так опасно! Я требую объяснений! Немедленно!
Джугели спрыгивает с подоконника. Дёрнувшийся в её сторону грёбаный джентльмен Мозгалин так и замирает с открытым ртом и протянутыми граблями.
— ТАТА!
Она обувается, выпрямляется.
— Меня забыли в кабинете. Случайно закрыли на ключ, — равнодушно выдаёт полную чушь.
— Как такое возможно? Что у вас было?
— Иистория, — глотая слёзы, сипит Филатова.
— Виссарион Романович совсем уже? — Матильда прочищает горло. — Что же ты не написала никому из ребят? Не позвонила мне?
— Телефон дома забыла, — цедит, поправляя высокий хвост.
Забыла телефон? Врёт, однозначно. Он у неё был.