Бег по взлетной полосе

– Что? – выдыхаю я. – Что ты сказал?
Кит бледнеет, или же это облако накрывает двор мимолетной тенью.
– А разве я не прав? – как ни в чем не бывало отзывается он. – Прав на все сто. А раз так – самое время обменяться номерами!
Встревоженные приступом паранойи мысли медленно приходят в порядок, и я киваю. Ведь Кит единственный из всех заступился за меня и пострадал. С ним легко и весело. И я нравлюсь ему хотя бы как друг…
Кит достает навороченный телефон, забивает в память продиктованные мною цифры и нажимает на вызов. В моем кармане раздается жужжание.
– Готово! – провозглашает он радостно, но мутные подозрения, помноженные на слова Зои, снова оживают и противно шевелятся в памяти.
Он говорит странные вещи. У него очень, слишком дорогой телефон…
Кит перехватывает мой взгляд и сбрасывает звонок.
– Ну да, я его не купил. Что дальше? – Он прищуривается, откидывается на спинку стула и ждет моей реакции.
  
Глава 14
 
Растрепанные волосы, видавшая виды линялая футболка, перевязанная рука, дурная репутация и огромные проблемы с самоконтролем – это все про Кита. Но сегодня этот парень стал для меня кем-то большим, чем просто друг, невесть откуда свалившийся на мою голову.
Серый настороженный взгляд сверлит во мне дыры, и я прогоняю остатки сомнений.
Фразы, что говорил когда-то папа, Кит мог ляпнуть просто так: прописные истины известны многим. На остальное мне наплевать, пусть даже ради покупки этого телефона он обчистил сотни карманов и поколотил десятки людей. Пусть все школьные слухи о нем окажутся правдой. Пусть я прослыву окончательно свихнувшейся и стану предметом сплетен… Но я больше не хочу жить в тени Зои и страдать по этому идиоту Марку. Я хочу быть заодно с Китом, только с ним!
– Ну, может, ты его нашел… – Пожимаю плечами, глотаю чай и отставляю чашку. – Кит, мне, в общем-то, все равно.
– Ты помнишь меня в первом классе? – невпопад выдает Кит, барабаня пальцами по столу, и смотрит в упор. – Помнишь, каким я был?
Вопрос застает врасплох.
Помню ли я? Воспоминания о детстве слились в один длинный день, наполненный светлой грустью маминых вздохов, ободряющими улыбками и слезами, долгим ожиданием праздника и папиных объятий, добрыми историями, волшебными песнями и радостью полета в моменты, когда мой голос разносился над зрительным залом, а сияющий сталью самолет скрывался в облаках.
Кит не интересовал меня – он всегда был психом и придурком, мальчишкой без перспектив и надежд на будущее. Или…
Или нет?
– Конечно же, ты не помнишь, – усмехается Кит и прячет руки под стол, – ну и ладно. Просто, если ты… Если мы… В общем, я хочу, чтобы ты знала: я не всегда был таким.
Неясные образы, словно недосмотренные сны, вспыхивают и гаснут – первого сентября, много лет назад, я дрожала как осиновый лист под порывами холодного утреннего ветра… Хотелось плакать и спать, но пышные белые банты и красные цветы в шуршащей бумаге обязывали держаться – в первый раз в первый класс меня вел папа, специально прилетевший по такому случаю в наш город.
А худенького бледного мальчика в отутюженных брюках, пиджаке, галстуке, с огромным букетом наперевес до крыльца торжественно сопровождала молодая и красивая женщина.
Мама.
– Кажется, ты был нормальным! – вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык.
– Раньше я дружил с башкой, – удовлетворенно кивает Кит. – У меня была мать. Почти сразу после детдома, в восемнадцать лет, она вышла замуж за папашу – вдовца с десятилетним сыном. Отец еще не был алкашом, но уже крепко поддавал. Мать любила меня, а я очень любил ее. Мелким я интересовался самолетами, и она покупала мне книги о них. Мечтал стать пилотом, когда вырасту. Хотел, чтобы мама гордилась мной так же, как ею гордился я, хотя до одури боялся высоты. Папаша и брат считали, что нельзя баловать пацана, что из такого вырастет рохля или гомик, но мама не слушала их.
 
Кит обеспокоенно шарит по карманам, извлекает мятую картонную пачку и с мольбой смотрит на меня:
– Ян, тут сегодня и так надымили… Можно?
На душе скребут кошки. Никогда больше я не видела его мамы, как и чистых отутюженных сорочек на худых острых плечах. Зато каждый день под облезлым грибком детской площадки в невменяемом состоянии сидели его отец и брат.
– Валяй! – Дотягиваюсь до отмытой до блеска пепельницы и ставлю ее перед Китом.
Тот поднимается со стула, долго сражается со шпингалетом, распахивает окно и возвращается на свое место.
– Я рос правильным, тихим, хорошо воспитанным… – Он зубами вытягивает сигарету и щелкает зажигалкой. – «Пожалуйста», «спасибо», все дела… Но я не мог заступиться за маму, когда папаша пускал в ход кулаки. Не мог постоять за себя, когда старший брат-дебил пинал и бил по роже. В ноябре того года, когда я пошел в школу, мама подхватила грипп и за неделю сгорела от пневмонии. А вот дальше… – Кит прочищает горло и продолжает севшим голосом: – Дальше началась веселуха.
Он выдыхает во мрак ядовитый дым, стряхивает пепел на прозрачное стеклянное дно, расплющивает окурок и безмятежно улыбается.
По коже пробегает озноб.
– Я не знала… – пораженно шепчу. – Мне очень жаль!
– Да брось, все отлично! – заверяет Кит, допивает чай, собирает опустевшие чашки, встает и споласкивает их под шумящей струей воды.
Я молча слежу за его спокойными плавными движениями.
Мы гораздо ближе друг к другу, чем я думала, – Кит тоже знает, что такое потеря.
– Так вот, о телефоне… – Он прислоняется к кафелю и скрещивает на груди руки. – В позапрошлом году мой братан поколотил кого-то и снова надолго сел. Папаша вдруг решил, что это было педагогическим упущением с его стороны и закодировался – целых шесть гребаных месяцев не брал в рот ни капли спиртного. Стоял над душой, пытался учить меня жизни – нудным бредом и подзатыльниками, а еще – купил этот телефон. Взял кредит, влез в долги. Очень хотел доказать мне и себе, что мы – семья, что его сын не хуже других. Да вот только… Поздно. Все на хрен поздно.
С ужасом замечаю, что в глазах Кита блестят слезы. Он опускает голову, резко проводит тыльной стороной ладони по щеке и тут же включает режим веселого пофигиста.
Боль – чужая, но такая знакомая, пронзает сердце ржавой иголкой. Я не ведаю, что творю: вскакиваю, подбегают к Киту и обнимаю, изо всех сил прижимаясь к его теплу.
Слышу, как стучит его сердце, чувствую, как расслабляются плечи. Он обнимает меня в ответ, и мир взрывается, рушится и летит в пропасть.
Когда-то я тоже мечтала о многом, но не сложилось… Теперь я – никому не нужная беспомощная серость, иногда неспособная извлечь из себя ни звука. Без будущего. Без перспектив. И лишь один человек на всей земле может меня понять.
– Скажи, неужели из этого нельзя выбраться? – Я плачу, уткнувшись в футболку Кита, и он гладит мои волосы:
– Можно! Нужен вдохновляющий пример? Я никогда не узнаю, что такое счастливая семья и нормальное детство, зато научился выживать в условиях, которые твоим разряженным идиотам и не снились. Когда достаточно вырос, отметелил за все хорошее брата, и тот резко меня зауважал. А у отца я стырил банковскую карточку и два года жил безбедно – подписчики переводили на нее деньги. Это был эквивалент их любви и обожания, и я понял, что могу преодолеть фобии, победить себя и стать интересным людям. И даже съесть собачий корм мне было бы не в падлу, потому что это всего лишь новый опыт. Так что… Я давно уже другой человек. Я выбрался. – Кит вздыхает и опускает подбородок на мою макушку. – Все дороги, кроме дороги в прошлое, для нас пока открыты, Ян. Жаль, что лафа с финансами закончилась: отец обнаружил пропажу и реквизировал, а деньги от донатов обналичил и пропил.
Он крепко обнимает меня и хохочет, я тоже смеюсь сквозь слезы. С Китом здорово. У Кита никогда не бывает проблем и есть ответы на все вопросы…