Анди. Сердце пустыни (СИ)

— Коз вон специально с собой притащили, еду из особых мешков достают, лентами помеченными. Я, конечно, ни бельмеса ни понимаю, что они там болтают, но лица у них радостные. Да и женщины, смотри, принарядились. Украшения нацепили. Ты же местный, должен их язык хоть немного знать.
Орикс поморщился, смущенно признался:
— У них диалект сильно от бальярского отличается. Слова вроде и знакомые, а все равно не понятно. 
Жарк презрительно махнул рукой, и наемник ощутил себя уязвленным. 
— Зато я главного вычислил, — заявил он и мотнул головой в сторону: — Вот тот, с алыми лентами на накидке. Видишь, все к нему обращаются. 
Жарк присмотрелся. Засомневался:
— Не солидный какой-то и тощий. Хотя они все здесь точно высушенные. Постой, — подпрыгнул на месте, перейдя на громкий шепот, — на нас смотрит. Точно, говорю тебе, оценивает, поместимся ли в котел. Темные! Сюда идет.
— Нож отложи, идиотина, — рыкнул, глядя на приближающегося троглода, Орикс, — в лучшем случае ты одного положишь, а их тут десятков пять, не меньше. И это, не считая женщин и детей. У нас даже патронов на всех не хватит. 
Жарк побледнел, его лицо заблестело от пота, но нож он послушно отложил в сторону. 
Троглодец в накидке, украшенной алыми лентами, подошел, остановился напротив, смотря доброжелательно.
Орикс неспешно, с достоинством поднялся, одернул рубашку. Рядом замер Жарк. Подумав, он заложил руки за спину. На всякий случай втянул живот, чтобы не казаться тут самым жирным и вкусным. 
— И как нам с ним общаться? — язвительно вопросил. — На пальцах?
— Зачем на пальцах? — удивился мужчина на чистом бальярском. — Вы разве тени смерти, чтобы на пальцах общаться? 
Орикс нервно кашлянул — про теней он слышал пару баек, но, слава богам, лично не встречал. Говорили, что лучше этих воинов в пустыне нет, и нанять пару таких убийц стоило целое состояние. 
Наемник поклонился, вежливо проговорил, проклиная болтливого северянина: 
— Простите, уважаемый, мой друг сказал, не подумав. 
Жарк покраснел, открыл было рот, закрыл и тоже поклонился. Все же базар и персик кое-чему его научили. 
Троглод поклонился в ответ, давая понять, что инцидент исчерпан. 
— Я врата сегодняшнего праздника, — пояснил он, — и хотел бы пригласить вас разделить с нами трапезу сегодняшней ночью. 
На этот раз Орикс склонился еще глубже и ответил согласием:
— Почтем за честь, уважаемый. 
— Я был прав, — торжествующе зашептал Жарк, когда троглод удалился, — у них праздник! А этот никакой не вождь, а лишь распорядитель. Вот к нему все и бегают. 
— Меня больше беспокоит другое, — отмахнулся Орикс, — за каким-таким праздником они поперлись за сотню километров от своего дома. И я боюсь, — наклонился он к уху Жарка, — что жертвой на этом празднике будем не мы, а наша рабыня. 
Слуга испуганно ахнул, зажал ладонью рот, помертвел и замотал головой:
— Нет! 
Первое, что увидела Анди, открыв глаза, было склоненное над ней лицо нудук. 
— Бабушка Дук, — удивленно прошептала. Она была единственной, кто звала ее так, и нудук почему-то позволяла. 
— Солнце ты мое, — ласково улыбнулась ей женщина, провела рукой по волосам, — сильно же тебе досталось. Вон сколько шрамов Мать добавила. Не держи на нее зла. Уроки ее суровы, но бесценны. 
— Попей, — попросила вторая, находящаяся в палатке женщина, поднося к губам девушки кружку с водой.
— Мама?! — выдохнула с болью Анди, ощущая, как слезы подступают к глазам.
— Пей, доченька, пей, ни о чем не беспокойся, все теперь хорошо, мы рядом, — и женщина прерывисто выдохнула, отворачиваясь.
Анди глотнула теплой воды, и первый же глоток дал понять, как сильно ее мучала жажда. Она, преодолевая слабость, села, приняла из рук матери кружку и начала жадно пить, мешая воду со слезами. 
А кровоточащее сердце выталкивало из себя отравляющие душу воспоминания:
«Ты чужая пескам».
Застывшее лицо матери. Отчужденный взгляд. Сгорбленные плечи отца — его взгляд она поймать так и не смогла. 
 
«Мы надеялись, со временем пустыня примет тебя, но наш путь не стал твоим. Останешься здесь — погибнешь. Тебе придется уйти». 
Голос нудук звучит точно шелест песка, скатывающегося с бархана. 
«Когда?» — собственный голос дрожит.
«Рассвет застанет тебя в дороге». 
Вот так. Без объяснений. Без выбора. Без надежды на возвращение. 
Она была единственной дочерью в семье. Ее родители приняли чужое дитя, потому что не могли иметь свое. Анди поняла это лишь оказавшись в рабстве. Видела, как пары приходили в отсек, где держат детей, как выбирали себе ребенка, точно одежду в лавке. И мысль, которую она упорно отгоняла все эти годы, не замечая разницу между собой и троглодами, утвердилась, наконец, в сознании: она чужая племени не по слабости духа, а по крови. Ее семья ей не родная. Не только она чужая им, но и они ей. 
— Поплачь, милая, — теплые руки матери обняли, привлекая к себе, и Анди задохнулась рыданиями.
Троглоды плачут редко. Слезы тоже вода и расходовать их попусту — гневить богиню. Но сейчас Анди выплескивала со слезами боль рабства, ужас смерти и обиду.
— Прости нас, доченька. 
Шершавые руки, которые она так любила в детстве, гладили по волосам. Анди вдыхала знакомые ароматы кислого козьего молока, трав для чая, приправ, которыми пропиталась палатка. Она словно вернулась назад, в детство, только вернулась не прежняя Анди.
Девушка отстранилась от рук матери. Отставила пустую кружку. Вытерла лицо платком. Спросила, глядя в глаза нудук.
— Где аргосец? 
— Да что ему сделается? — пожала плечами бабушка Дук. Улыбнулась, отчего ее лицо сделалось похожим на высушенный финик. — Лежит, отдыхает. И пусть дальше спит. Проснется — искать тебя кинется. Лучше ты сама к нему сходи после праздника. 
— Праздника? — зацепилась за последнее слово Анди.
— Многие сегодня пришли тебя поприветствовать, — закивала мать, улыбаясь. Она протянула руку, положила ладонь на запястье дочери, словно не веря, что та сидит рядом. У девушки дрогнуло сердце. Радость матери казалась искренней. 
— Слышишь? — женщина чуть откинула полог палатки, и звуки голосов, смеха, ритмичных ударов в барабан и мелодичного пения флейты внеслись внутрь вместе с ароматами дыма, копченого мяса и свежих лепешек. Рот девушки сразу наполнился слюной. Она была голодна так, как бывает голоден лишь живой человек. Значит, точно жива. А смерть… Нет, она не могла ей почудиться.
— Почему? — спросила, ощущая, как тело начинает дрожать, а изнутри расползается смертельный холод.
— Жуй! — и нудук сунула ей в рот комок чего-то мягкого. Анди раскусила, ощущая, как рот начинает гореть, а слюна становится чудовищно горькой.
— Первые дни ты будешь помнить о смерти. Чагрыш поможет прогнать тень того мира. Я приготовила достаточно для тебя.
— Бабушка Дук, — Анди с трудом заставила себя проглотить вяленые листья чагрыша, и желудок сразу запекло, — зачем вы здесь? 
— Встретить и поприветствовать дар-дук, — ответила женщина, смотря проникающим в душу взглядом. Потом моргнула, вздохнула и призналась: — Не думала, что дождусь. Знаю, тебе пришлось нелегко. Хайда — ужасное место. Ветер мне приносил вести о твоей храбрости, о том, что не сдалась в рабстве, что осталась свободной душой. Ведаю о том, что волшебные звери выбрали тебя. Вижу следы встречи с вестником. Чую, что аргосец не просто так заботится о тебе. Да и твое сердце тянется к нему.
Анди сидела, оглушенная. Дар-дук? Повелевающая песками? Избранная богиней?
Подняла неверящий взгляд на нудук. 
— Обида все еще застилает тебе взор, — вздохнула женщина и начала рассказ: — Много лет назад мы подобрали тебя вдоль пути. Ты была крошкой, которую выкинул караван, посчитав мертвой. Мать уже тогда отметила тебя, и привела нас, чтобы мы смогли позаботиться о тебе. Я видела силу, которая спала внутри маленькой девочки. Твои родители взяли на себя большую ответственность — воспитать дар-дук, взамен поклявшись не иметь других детей. Они же принесли свою любовь в жертву, выгнав тебя из племени, когда пришло время. Твоя сила, дар-дук, все же была чужой, и чтобы пробудиться здесь, в пустыне, ты должна была умереть.