Севастополь. Сборник литературно-художественных произведений о героической обороне и освобождении го
— Ну что ж, — говорил в таких случаях лейтенант, — после отбоя тревоги задержите людей на постах. Командир корабля требует проводить тренировки и днем и ночью.
— Есть! — с готовностью повторял Соколов и шел к зенитчикам.
"Командир батареи приказал сделать так-то и так…" — говорил он матросам.
Вернувшись от Смоленского на батарею, Грачев чувствовал себя очень неважно.
— Ну как идут занятия? — спросил он Соколова, стараясь делать вид. что ничего не случилось.
— Учу вести огонь при сокращенном составе людей, — ответил мичман.
— Надо на подносчиков снарядов обратить внимание, товарищ Соколов, — не совсем уверенно сказал Грачев. — Мне кажется, на прошлой стрельбе и они нас задерживали. Особенно у второго орудия. Командир остался недоволен стрельбой, — произнес он, прямо глядя на мичмана.
— Хорошо бы, товарищ лейтенант, собрать комендоров и разобрать с ними поподробнее прошлую стрельбу, — предложил Соколов. — Если разрешите, я бы вам посоветовал рассказать матросам о московских зенитчиках. Понимаете? Двойной смысл будет.
Беседу назначили на следующий день. Грачев тщательно подготовился.
Матросы на батарее обычно группировались по боевым постам, даже в свободные от боя и учений часы, когда и надобности в этом не было. Сказывалась многомесячная привычка. Прислонившись к тумбе орудия, сидели отец и сын Куровы. Оба строгие и на слова скупые. С пушкой они почти не расставались и ухаживали за ней, как колхозный конюх за любимой лошадью. Рядом со старшим Куровым присел Остапенко, их сосед по орудию, за ним сидели писарь Труш, матросы Луговских в Музыченко.
Грачев постарался как можно подробнее рассказать о защищавших московское небо зенитчиках, первоклассную работу которых ему посчастливилось наблюдать, когда он проезжал через Москву.
Беседу прервал сигнал боевой тревоги. «Буревестнику» было приказано уничтожить железнодорожные составы с горючим на станции Бахчисарай. Перед стрельбой к Грачеву на командный пункт зашел Павлюков.
— Слышал ваш разговор с зенитчиками, Андрей Александрович.
Грачева несколько удивило неофициальное обращение. Он выжидающе смотрел на комиссара.
— О воинской чести вы говорили робко, без подъема. А ведь это большая тема. Верно? — мягко сказал Павлюков.
— Я не успел, товарищ комиссар…
— Понимаю, понимаю. Вы расскажите матросам о Талалихине, о Гастелло, о комендорах береговой батареи Матушенко, которые на днях разгромили танковую колонну под Васильевкой. Расскажите о пехоте, которая отбивает по восемь, по десять атак в день. Как ни тяжело на корабле, а ведь пехоте никак не легче, если не тяжелее. Вот вчера в полку Жилина солдат в рукопашном бою заслонил собой командира роты; сам погиб, а командира спас…
Еще несколько дней назад Грачеву показалось бы диким спокойно обсуждать план беседы с матросами, в то время как боевая тревога уже объявлена и через минуту-две, возможно, придется открыть огонь.
Но как ни плохо стрелял он в прошлый раз, вторая стрельба была все-таки уже второй стрельбой. Грачев волновался гораздо меньше и был уверен в том, что сегодня будет стрелять значительно лучше. А самое главное, люди, которые вели огонь из орудий его батареи, уже не были Грачеву чужими.
После отбоя, продолжая разбор первой стрельбы, Андрей снова вспомнил о Московском фронте. По тому, с какой жадностью слушали его батарейцы, Грачев понял, что сколько бы ни было тревог и забот, люди на «Буревестнике» ни на минуту не забывают о Москве. Здесь фронт был в десяти километрах, город и рейд непрерывно бомбили. И все же севастопольцы считали, что их положение терпимо. Они волновались за Москву, считая, что именно там, на подступах к столице, сражаются подлинные герои, что там и солдатам и морякам приходится гораздо труднее, чем здесь. Но Грачев знал, что в Москве с таким же беспокойством говорили и думали о Севастополе и севастопольцах.
* * *Утро 17 декабря выдалось на редкость прозрачное и теплое. На небе ни облачка. Лазурное зимнее море, подернутое легкой рябью, дышало ровно и тихо. На обрывистых берегах подтаял снег.
Несмотря на ранний час, корабли, разбросанные по акватории Севастопольской бухты, вели огонь. Скоро клубы дымовых завес заволокли не только бухту, но и привокзальную часть города.
Со стороны Мекензиевых гор и Ялтинского шоссе доносился непрерывный грохот артиллерии и минометов. В бухте стреляли все корабли за исключением «Буревестника». Он вел огонь перед рассветом.
Поднявшись на ходовой мостик, Грачев поздоровался с Жолудем, которого должен был сменить на вахте.
— Видел? — минер указал рукой на синее «окно» в дымовой завесе. В небе над бухтой правильной восьмеркой застыл яркий дымчатый след самолета.
— Разведчик? — спросил Грачев.
— Разведчик. Высоко прошел. Боятся наших истребителей, — торжествующе усмехнулся Жолудь.
— Командир у себя?
— В штурманской рубке прикорнул, — ответил Жолудь. — Сейчас, наверно, перейдем к холодильнику. Засек, проклятый, места стоянки. — Жолудь, прищурившись, еще раз взглянул на оставленный разведчиком белый след. — Ну, передаю тебе «Буревестник» с рук на руки, как живой, без единой царапины, — сказал он, достал папиросу и закурил.
Грачев торопливо пробежал записи в вахтенном журнале, оглядел палубу. Матросы в полной боевой готовности сидели у орудий. Одни, поеживаясь от свежего ветерка, жевали хлеб и торопливо допивали из кружек горячий чай. Другие, прислонившись к тумбам пушек, дремали. На кормовом мостике, с противогазом через плечо, стоял комиссар Павлюков с мичманом Соколовым.
— Как видишь, пока не стреляем. Передышка. Да и команда устала, — пояснил Жолудь. — Из сигнальщиков вахту несет Корчига — человек с золотыми глазами. Как доложит о налете, сразу же объявляй боевую тревогу.
— Кажется, все ясно. Ты иди отдыхать, — нерешительно проговорил Грачев.
— Какой отдых? — даже возмутился Жолудь. — В такой день отдыхать? Я останусь на мостике. Вот посмотришь, скоро будем переходить к другому причалу. Уж если прошел разведчик, Смоленский здесь не оставит корабль.
Хотя Грачев и сказал, что ему все ясно, на самом деле первая самостоятельная вахта вселяла тревогу. "Вдруг что-нибудь опять упущу, не так подам команду и осрамлюсь на весь корабль?" А с Жолудем было просто и уютно. Молодой минер с такой готовностью всегда и отвечал на вопросы Грачева и читал сигналы, что Андрей привык с полным доверием относиться к нему и многому от Жолудя научился.
Офицеры стояли на мостике. Берега уже не стало видно за клубами дыма. Одно за другим вступали в бой орудия кораблей и береговые батареи, как будто само море и крымская земля поднялись в атаку.
— А скажи, ты, наверно, доволен, что попал в Севастополь? — спросил Жолудь Грачева. — Ну, скажи откровенно. — И сам же ответил: — Еще бы! Каждый молодой офицер почитал бы за счастье быть сегодня с нами. Эти равелины, бастионы… Ведь они придают какую-то особую окраску событиям в Севастополе. Подумать только, что восемьдесят семь лет назад здесь же сражался Нахимов. Здесь был Толстой… Матрос Кошка, Даша… Но до нас дошли фамилии немногих героев. Сейчас все герои. И что замечательно, — помолчав, сказал Жолудь, — ведь никто из нас не думает о смерти. Верно?
— О смерти и я не думал, — признался Грачев. — Некогда.
— Именно некогда. — Жолудь задумался и после недолгого молчания заговорил о другом. — Да. Мы о смерти не думаем, — повторил он. — А вот мать очень волнуется за меня. Я у нее один, а она уже старенькая. Сколько дней не могу отправить письма, нехорошо.
Словно отгоняя преследовавшие его мысли, он тряхнул головой и, повернувшись к сигнальщику, крикнул:
— Корчига?
— Слушаю, товарищ лейтенант.
— "Красный Крым" открыл огонь?
— Так точно.
— Почему же не докладываете?
— Только что собирался доложить.
— Сразу докладывайте, сразу!
Из штурманской рубки вышел Смоленский и, прислушиваясь к грохоту стрельбы, сказал: