13 дверей, за каждой волки
– Вито не будет взбираться ни на какие горы, – сказала Фрэнки. – Он работает семь дней в неделю.
– А что еще ему делать? – отозвалась Лоретта. – Я бы тоже работала семь дней в неделю, если бы пришлось жить со злой мачехой.
– Он никогда не говорил о ней ничего плохого.
– Если он не говорит ничего плохого, это не значит, что ему нечего сказать, – возразила Лоретта.
– А что плохого в том, чтобы выбраться из этой дыры и жить в Денвере? – спросила Гекль.
Лоретта ударила ее по руке. Овсянка вылетела из ложки в лицо Гекль.
– Эй! Ты что? – воскликнула та, вытираясь.
Фрэнки ковыряла свою овсянку. Каша колыхалась в тарелке, словно живая. С тех пор как отец уехал, забрав брата, она старалась по возможности есть комковатые пудинги, мясистый пастернак и полусырое тушеное мясо, хотя это стало гораздо тяжелее, когда не мечтаешь о вкусностях, которые принесут в дни посещений. Но сегодня, когда Тони хихикала со Стеллой Заффаро за соседним столом, словно у нее не было никаких забот, когда письмо Вито лежало рядом и ему не хватало лишь рта, готового до бесконечности рассказывать о снеге, тишине и горах, Фрэнки не могла есть.
Гекль опять зачерпнула полную ложку.
– Фрэнки, когда ты начнешь работать на кухне, можешь проследить, чтобы нам давали еду получше этой?
Все девочки, переведенные в коттедж для старших, получали какую-нибудь работу в приюте. Большинство ждало этого с нетерпением, но Фрэнки сейчас трудно было чего-то ждать с нетерпением.
– А что не так с едой? – спросила Лоретта. – Мне кажется, все нормально.
– Ты бы даже подошву съела, – заметила Фрэнки.
– Если хочешь есть, то ешь, что дают, – сказала Лоретта. – А если не хочешь, я заберу.
Фрэнки подвинула ей тарелку.
– Разве тебе не нужны силы? – спросила Гекль.
– На вкус как теплая слюна.
Лоретта стремительно работала ложкой, но от этих слов остановилась.
– Большое спасибо.
– На здоровье, – отозвалась Фрэнки.
– Так или иначе, мне нужны силы, – сказала Гекль.
– Для шитья? – уточнила Лоретта. – Боишься, что не поднимешь катушку ниток?
– Не понимаю, почему ты жалуешься, Гекль, – заметила Фрэнки. – Ты же любишь шить.
– Простыни и наволочки – это все, что тут шьют, – ответила девочка. – Кому понравится шить простыни с наволочками?
– Откуда ты знаешь? – спросила Лоретта. – Ты еще даже не начала работать. А как бы тебе понравилось работать со мной в прачечной? Помнишь, как пару лет назад у одной девочки рука попала в каток для белья?
Гекль содрогнулась.
– Я слышала, руку передавило, как сосиску.
– То-то же. Прекрати жаловаться. Самое худшее, что с тобой может случиться, – это уколешься иголкой. А Фрэнки может отхватить себе всю руку мясницким ножом.
– Спасибо, – сказала Фрэнки.
Лоретта подняла тарелку с теплой, как слюна, овсянкой, словно богатая леди, провозглашающая тост.
– Не за что.
* * *Лоретта была права. Кухня оказалась огромной и забитой мясницкими ножами размером с топор. Кастрюли походили на ванны, а холодильники – на отдельные коттеджи, словно кухню построили для семьи очень голодных великанов. С десяток девочек драили кастрюли, крошили овощи, чистили картошку и помешивали какое-то варево. Была даже пекарня с огромными бочками, наполненными мукой, сахаром или порошком для пудинга, а также стеллажами для хлеба и пирогов. У Фрэнки слюнки потекли от одной только мысли о стеллажах, заполненных свежеиспеченными пирогами.
Вся кухня, как объяснила заправляющая здесь пухленькая монахиня, делилась на отделы: для монахинь, младенцев, мальчиков и девочек.
– Потому что, согласно диетическим ограничениям и рекомендациям, каждый отдел готовит и подает разную еду, – сказала сестра Винченца.
Когда она говорила, из-под ее апостольника выдавливались мягкие подбородки, которые напоминали подходящее дрожжевое тесто.
Сестра поставила Фрэнки в пару с девушкой постарше по имени Розали. Розали идеально подходила для работы на кухне: такая же крупная, как и вся здешняя утварь. Широкое румяное лицо, руки как молоты, на голову выше всех в кухне, включая сестру Винченцу. Фрэнки подумала, что, если бы не одежда, то Розали казалась бы такой же большой и прекрасной, как богини на картинах.
– Меня прозвали Чик-Чик, – сказала Розали, когда сестра отошла.
– За что? – поинтересовалась Фрэнки.
Розали-Чик-Чик подняла левую руку: средний палец был короче остальных на фалангу.
– Отчикала, – пояснила она. – Кровь залила все мясо, которое я резала.
– Мясо выбросили?
– Ты с луны свалилась? Промыли, и стало как новенькое. – Она усмехнулась. – А кончик пальца так и не нашли. Наверное, он попал в рагу.
– Вот почему у рагу такой ужасный вкус, – сказала Фрэнки. – Слишком много пальцев.
Чик-Чик дружески хлопнула девочку по голове.
– А ты нормальная, Фран-чес-ка.
– Фрэнки, – поправила она, но Чик-Чик уже шла к кладовке.
– Иди сюда, покажу, где хранится рис и еще всякая ерунда.
Вскоре Фрэнки поняла, что сестра Винченца имела в виду под «диетическими ограничениями». Монахини получали хорошую еду потому, что они монахини; младенцы получали хорошую еду, потому что они младенцы; а всем остальным давали отбросы.
– Значит, так, Фран-чес-ка. Эй, ты слушаешь? Будем готовить рис. Это делается так: берешь одну из больших кастрюль… – Чик-Чик схватила за ручку огромную черную кастрюлю и сунула под кран, чтобы наполнить водой. – Вот, смотри теперь, какая тяжелая.
Фрэнки попыталась поднять кастрюлю и чуть не уронила.
Чик-Чик рассмеялась.
– Нормально, ты привыкнешь. Скоро станешь такой же здоровой, как я.
– Вряд ли, – усомнилась Фрэнки. – Ты больше моего отца.
Она надеялась, что не обидела девчушку, но Чик-Чик было нелегко обидеть. Она опять рассмеялась.
– Тащи сюда тот мешок с рисом, крошка Фран-чес-ка.
Фрэнки схватила большой мешок за оба угла и потащила по полу.
– Так и будешь звать меня Франческой?
– А почему бы и нет? Смотри, берешь этот нож и разрезаешь мешок вверху, вот так.
– Пальцы береги, – сказала Фрэнки.
Чик-Чик опять захихикала.
– А ты прикольная. Ладно, когда вода закипит, берешь этот мерный стакан, набираешь рис и сыплешь в воду. Потом накрываешь, ждешь сорок пять минут, и рис готов. Все поняла?
– Конечно, – ответила Фрэнки.
– Тогда приступай.
Фрэнки под присмотром Чик-Чик открыла мешок и сунула в него мерный стакан. Роясь в рисе, девочка заметила что-то странное. Некоторые зернышки шевелились.
– Э… Чик-Чик!
– Да, Фран-чес-ка?
– Это плохой рис.
– Что ты имеешь в виду?
– Посмотри. Вряд ли рис должен сам шевелиться…
Чик-Чик, прищурившись, посмотрела на рис.
– Тебе попалось несколько личинок, вот и все. Вот эти, белые, маленькие.
– Значит, надо взять другой мешок?
– Что? – Чик-Чик опять рассмеялась, словно Фрэнки отколола презабавнейшую шутку. – Нет, другого мешка риса нету! Этот пожертвовали… хм… не помню, кто его пожертвовал, но больше у нас нет. В том-то и дело. Так что сыпь этот. Личинки всплывут, и ты просто их соберешь, ясно?
Фрэнки уставилась на нее, а Чик-Чик опять расхохоталась. Фрэнки никогда не встречала людей, которые бы так много смеялись, особенно над такими вещами, как отрезанные пальцы и червивый рис.
Чик-Чик забрала у Фрэнки стакан с рисом и опрокинула в воду.
– Пока-пока, червячки! – пропела она и помешала червивый суп длинной деревянной ложкой. – Видишь? Они уже всплыли. Эти ребята долго не протянут в горячей воде.
Следующую четверть часа Фрэнки вылавливала из кастрюли личинок, думая о том, как теперь вообще сможет есть. Потом Чик-Чик показала, как готовить тушеную говядину. В мясе блестели бугры жира, а картофель напоминал темные камни, которые дети пинали во дворе. Они налили «постума»: настоящего кофе детям не давали.
Наконец Фрэнки потеряла терпение.