Святых не существует (ЛП)

— Да, — говорю я с сомнением. — Когда мы жили с Рэндаллом.
— Это твой отчим.
— Да.
— И что ты тогда ела?
— Ни черта не ела. Он кричал на меня, если моя ложка звенела в миске с хлопьями.
— Сколько тебе было лет?
— Одиннадцать.
— Ему не нравилось иметь падчерицу?
— Нет. Не нравилось. И к тому времени он кое-что узнал о моей матери. Она очень хорошо умеет обманывать людей на какое-то время. К тому времени, когда он понял, они уже были женаты.
— Что понял?
— Что она паразит. Что ее единственная цель - цепляться за людей и высасывать из них кровь.
Коул медленно кивает.
— Включая тебя, — говорит он.
— Особенно меня.
Я покидаю бранч в каком-то оцепенении, недоумевая, каким образом Коул Блэквелл теперь знает о моей грязной истории больше, чем мои самые близкие друзья. Он неумолим... и гипнотичен, как он смотрит на меня этими глубокими темными глазами, не отводя ни на секунду. Как он впитывает все, что я говорю, не выказывая ни обычного сочувствия, ни раздражающего сочувствия. Он просто впитывает все и требует еще, как будто собирается докопаться до самой моей сути, разграбить мою душу.
Он настоял на том, чтобы заплатить за еду, оставив Артуру лишнюю стодолларовую купюру в качестве чаевых.
Я уже вижу, как он использует свои деньги, чтобы манипулировать людьми - в том числе и мной. Я обналичила чек на две тысячи долларов, потому что должна была, ведь я задолжала Джоанне за аренду и коммунальные услуги, мне нужно оплатить счет по кредитной карте за замену мобильного телефона, а также счет из больницы.
Коул точно знает, сколько рычагов давления на меня у него есть, и не стесняется на них опираться.
И все же, несмотря на то, что он явно черствый и манипулирующий человек и бросил меня умирать в лесу, я по-прежнему с непонятной легкостью иду по холмистым улицам к своей сверкающей новой студии.
Может быть, потому, что он не пытался заставить меня чувствовать себя лучше. На самом деле я впервые заговорила на эту тему, не услышав в ответ, — Но это же твоя мама....
Коул не выражал сочувствия. Он также не предлагал никаких оправданий. Никаких гребаных банальностей. Никакой лжи.
После обеда я работаю над своей новой картиной. Никогда еще я не чувствовала такой уверенности в собственной работе. Она словно оживает под моими руками, как будто у нее есть свой собственный разум. Микеланджело говорил, что скульптура всегда была внутри мрамора. Он просто должен был освободить ее.
Именно так я чувствую себя сегодня. Картина уже там, внутри холста и внутри моего мозга. Моя кисть обнажает то, что уже существует. Совершенное и целое - все, что ему нужно, это быть раскрытым.
15
Коул
Эта одержимость Марой поглощает меня.
Это все, о чем я думаю. Она руководит каждым моим действием.
Я никогда не чувствовал себя настолько неуправляемым, что меня расстраивает.
Мои фантазии всегда были для меня сценой, на которой я расставляю актеров, как режиссер. Я потакаю им по своему усмотрению.
Теперь я обнаружил, что фантазирую о Маре, не имея ни намерения, ни контроля. Даже не осознавая, что вот-вот погружусь в очередной дневной сон, более реальный, чем окружающий меня мир.
Я вижу каждый элемент ее лица, ее тела...
Когда я впервые увидел ее, она показалась мне едва ли сносной. Ее обкусанные ногти и явная запущенность вызывали у меня отвращение.
Но теперь какая-то причудливая алхимия действует на меня. Каждый элемент ее лица становится все более привлекательным для меня. Стройность ее фигуры и мечтательные движения, когда она погружается в раздумья. Эти изящные руки, которые, кажется, воплощают в жизнь самые умные импульсы ее мозга, не оставляя между ними никакой преграды. Сочетание невинности и дикости в ее лице - и выражение бунтарства, когда она сдвигает брови, когда поднимает верхнюю губу, обнажая зубы.
 
Она намерена бросать мне вызов на каждом шагу, хотя очевидно, что я бесконечно могущественнее ее. Она упряма. Даже саморазрушительна. И все же она не какая-то жалкая, сломленная жертва. Ее воля к жизни, к процветанию, к тому, чтобы никогда, никогда, никогда не сдаваться в своем неустанном стремлении к цели...
Я никогда раньше не видел себя в другом человеке.
Как бы Шоу ни хотелось верить, что мы одно целое, я никогда не чувствовал с ним родства. Совсем наоборот.
В моем мире есть только один бог. Я был одинок во Вселенной.
А теперь я вижу... искру.
Искра, которая меня интересует.
Я хочу держать ее в своих руках. Манипулировать ею. Познать ее.
Мара обладает силой, отличной от моей собственной. Я хочу узнать, смогу ли я использовать ее. Или поглотить ее.
Я регулярно посещаю ее студию. Я не стучусь - она знает, что я наблюдаю за ней через камеру, установленную над ее дверью. Никакой видимости приватности.
Я захожу в студию, которая принадлежит мне и которую я ей предоставил, и вижу, как бунтарски она изменила пространство - как ей удалось каким-то образом открыть высокие верхние окна, как она разбросала свою одежду и книги и использовала неразумную сумму из своего гранта, чтобы заполнить пространство растениями - лиственными тропическими, похожими на виноградники подвесными корзинами и деревьями в горшках в дополнение к уже имеющимся декоративным лимонам. Она взяла мой тщательно ухоженный английский сад и превратила его в джунгли.
Внешний вид Мары варьируется от бездомного до ненормального - рваная спецовка, босые ноги, испачканные краской лицо и руки, кисти, засунутые в волосы для сохранности.
И все же ее картина сияет, как Пьета. Подсвеченная изнутри.
Я изучаю каждый ее миллиметр.
— Руки нуждаются в работе, — говорю я.
— Я знаю, — говорит Мара. — Ногти...
— Этот край можно подточить. — Я направляю ручку кисти в сторону левого плеча фигуры. — Вот.
Я беру палитру со своего места и макаю кисть, намереваясь самостоятельно затемнить край.
— НЕТ! — кричит Мара, когда я поднимаю кисть к холсту. — Это сделаю я.
Я откладываю палитру, сузив на нее глаза. — Тебе должно так чертовски повезти, чтобы ты узнала, что я прикоснулся кистью к твоей работе.
— Да, — говорит она. — Я знаю о твоих многочисленных талантах. Ты можешь рисовать кольца вокруг меня. Мне плевать - никто, кроме меня, не прикоснется к этому холсту.
Она стоит лицом ко мне, физически отгораживая меня от холста, глаза дикие, кисть схвачена так, будто она хочет меня ударить.
Она так страстно относится ко всему.
— Ты выглядишь так, будто хочешь меня зарезать, — говорю я. — Ты когда-нибудь причиняла кому-нибудь боль, Мара? Или только воображала это...
Ее кулак дрожит, сжимая кисть.
Это не дрожь страха.
Это ярость.
На кого, Мара? На меня? На Аластора Шоу? На мать, отчима? Или на весь этот гребаный мир...
— Я никогда никому не причиняла зла, — говорит она. — И не хочу.
— Ты никому не желаешь зла?
— Нет.
— А как насчет человека, который тебя похитил? — Я подошел к ней вплотную и смотрю на нее сверху вниз. — Что с ним?
Ее грудь вздымается и опускается, все быстрее и быстрее, но она отказывается сделать шаг назад.
— Ты, должно быть, хочешь отомстить. Он связал тебя. Проколол тебе соски.
Я смотрю вниз на ее грудь. Мара никогда не носит лифчик. Ее небольшая грудь и маленькие соски регулярно видны под тонкой материей топиков и платьев. Тем более что через соски продеты серебряные кольца, которые она до сих пор не сняла.
— Почему ты их до сих пор не сняла, Мара? Кажется, я знаю, почему...
Она смотрит на меня, эти широкие, дикие глаза по обе стороны наглого носа и злобного рта...