Святых не существует (ЛП)

Мое сердце больно бьется о грудную клетку. Оно бьется неровно. Оно сильно сжимается три раза, а затем, кажется, пропускает несколько ударов, пока я задыхаюсь и замираю на месте.
Черные точки теперь повсюду. Они не исчезают, пока я моргаю.
Она права - я одеваюсь как шлюха. Я никогда не заботилась о себе. Наверное, я плохо кончу.
Но есть еще одна вещь, которую мама всегда говорила обо мне:
Я упрямая сволочь.
И я не слушаю ничьих советов, а уж тем более ее.
В последний раз я начинаю бежать.
Звук, который я слышу, слабый, но безошибочный: стремительный шум, который то нарастает, то стихает на скорости шестьдесят миль в час. Машина на дороге впереди.
Тропинка расширяется, круто спускаясь вниз. Я больше не чувствую ничего под ногами. Я едва различаю, когда тропинка соединяется с настоящим шоссе.
Я выхожу на гладкий черный асфальт, перечеркнутый посередине единственной желтой линией.
Я стою на этой линии, следя за светом фар, идущих в любом направлении.
Я задыхаюсь и отхожу назад, мое сердце теперь пропускает каждый второй удар. Каждый раз, когда это происходит, я чувствую давление на грудь, черные точки набухают и расширяются по всему моему зрению.
Я слышу далекий звук мотора. Белый свет устремляется ко мне, постепенно разделяясь на две фары.
Я стою прямо перед машиной, размахивая руками, и молю бога, чтобы она остановилась до того, как врежется в меня.
Коул
Несколько недель я слежу за местными заголовками, ожидая новостей о найденном в лесу теле девочки или о дальнейших событиях с Карлом Дэнверсом.
У него нет семьи, и все усилия полиции направлены на борьбу с ним. Копы разбегаются из-за протестов, вспыхивающих по всему городу. Если никто из заинтересованных лиц не потребует ответа, то, похоже, полиция Сан-Франциско с радостью позволит делу об исчезновении какого-то мелкого искусствоведа томиться в самом низу.
Уйти от ответственности за убийство чертовски просто.
Только 63 процента убийств раскрываются при самых благоприятных обстоятельствах - и это включая случаи, когда преступник-идиот буквально держит в руках дымящийся пистолет. Гениальных детективов очень мало, несмотря на то, что сетевое телевидение заставляет вас в это верить.
Я убил четырнадцать человек и до сих пор не получил ни одного стука в дверь.
Красивая молодая девушка - это совсем другое дело: средства массовой информации любят раздувать сенсации о деятельности Аластора. Они называют его Зверем залива за то, как он избивает своих жертв и даже откусывает куски их плоти.
Он привлекает к себе слишком много внимания.
Если бы девушку нашли, ее дело связали бы с семью его убийствами за последние три года. Он оставляет их на виду, заявляя о своих поступках.
Я не люблю свободные концы.
Надеюсь, он навел порядок.
Скорее всего, нет, этот безрассудный кусок дерьма.
Я не собираюсь возвращаться, чтобы проверить. В обозримом будущем, а может, и вообще никогда, я и близко не подойду к шахте. Вот что меня больше всего злит - потеря удобного места утилизации, которое я долго искал.
Шоу удачно вписал гаечный ключ в мой процесс.
Я размышляю, как лучше поступить с ним.
Я могу просто убить его к чертовой матери.
Он слишком долго был для меня занозой в боку. Он слишком много знает обо мне, а его неосторожное поведение подвергает риску нас обоих.
Однако Шоу - не забывчивый искусствовед, которого легко заманить и от которого легко избавиться. Он хищник, который уже начеку, потому что ожидает возмездия.
Кроме того, убийство в моем личном кругу добавляет элемент риска. Даже Аластор не настолько глуп, чтобы охотиться в мире искусства. Он никогда не убивает женщин, с которыми встречался публично.
Наше предполагаемое соперничество так хорошо разрекламировано, что исчезновение Аластора бросило бы свет в мою сторону, проведя нежелательные параллели с Дэнверсом.
 
Вместо этого я решаю проникнуть в квартиру Шоу.
Он вторгся в мое пространство, и в ответ я наведался в его пентхаус на Бальбоа-стрит.
Я отключил его систему безопасности, но как только я вхожу в его гостиную, я замечаю камеру, спрятанную в циферблате его часов, которая, несомненно, посылает сигнал о движении на его телефон, а также запись того, как я расхаживаю по его квартире, нагло подбирая его вещи и перелистывая его книги.
Я манипулирую его вещами, раскладывая их по разным местам, зная, что это приведет его в ярость.
Пентхаус роскошен именно так, как я ожидал от Аластора. Из окон от пола до потолка открывается открыточный вид на мост и ровную темную воду залива.
Стены увешаны массивными гравюрами с произведениями искусства самого Аластора. Полотна переливаются яркими оттенками фуксии, канареечного и фиолетового. Шоу не может оставить себе оригиналы, потому что вынужден продавать их, чтобы оплачивать свои игрушки. Он сын учительницы и водопроводчика, о чем с гордостью говорит в интервью, когда притворяется солью земли. На самом деле он ненавидит то, что когда-либо был представителем среднего класса. Он внимательно следит за тем, какие машины водит, какие часы носит, какие рестораны посещает, чтобы не выдать себя.
Его дизайнерская мебель карикатурно преувеличена - я вижу несколько змеевидных стульев Wiggle и лампу Magistretti, похожую на хромированный гриб. Его диван - гигантский алый мишка-гамми.
У дальней стены припаркован сверкающий «Harley», рядом с ним на подставке стоит электрогитара.
Я очень сомневаюсь, что Шоу играет на гитаре.
Для него все - спектакль. Все на показ.
Эта квартира кричит «эксцентричный художник», потому что именно так он хотел бы, чтобы его воспринимали.
Я открываю бутылку мерло и наливаю себе бокал.
Через двадцать минут в замке скрежетает ключ.
Тяжелые шаги Шоу пересекают открытое пространство между кухней и гостиной.
Я сижу во главе его обеденного стола и потягиваю вино.
— Привет, Коул, — говорит он.
Он очень зол, хотя старается этого не показывать. Его губы сжаты, а кожа покраснела.
— Привет, Шоу. Выпей.
Я наливаю ему бокал его собственного вина.
Его рука дергается, когда он берет его.
Между нами возникло напряжение. Мы никогда не были вместе наедине. Я разговаривал с ним только на официальных мероприятиях.
— Здесь уютно, — говорит Аластор.
— Я любовался твоим видом. Мой дом находится вон там. . .
Я киваю в сторону своего особняка, расположенного на хребте прямо над заливом и хорошо видимого из окна гостиной. Фактически, он перекрывает левый нижний угол обзора Аластора.
— Я знаю, — говорит он, скрежеща коренными зубами.
Я делаю еще один глоток вина, густого и вкусного.
Шоу делает то же самое, и бокал оказывается в его огромной руке. Его быкоподобные плечи сгорблены почти до ушей. Его бицепсы вздуваются, когда он поднимает руку.
Я уверен, что он делает тот же расчет - его сила против моей скорости. Его жестокость против моей хитрости. Я не вижу явного победителя - дилемма, которая интригует нас обоих.
Аластор расслабляется, его улыбка становится шире, между зубами проскальзывают крошечные нити вина.
— Как тебе понравился мой подарок? — спрашивает он.
— Никак.
Шоу хмурится, разочарованный.
— Какая трата времени, — говорит он. — Я думал, что ты сделаешь что-нибудь с этими сиськами - гораздо лучше, чем я ожидал, когда достал их. Никогда не знаешь, что найдешь... плоскую, как доска, под лифчиком пуш-ап или киску, похожую на горсть ростбифа. — Он грубо смеется. — Но иногда... иногда все оказывается лучше, чем ты ожидал. Иногда почти идеально...
— Не мой тип, — пренебрежительно повторяю я.
Его лицо темнеет.
— Ни хрена она не в моем вкусе. Ты что-то сделал с ней, прежде чем бросить ее в шахту.