Детское время (СИ)
В Европе и Америке такие же ЛЭП ставились со стальными пятидесятиметровыми опорами — и никаких проблем пока с ними не выявилось, однако Гриша, не будучи специалистом по линиям электропередач, веских доводов для того, чтобы оспорить решения Али, не имел. И «поддержки вышестоящих органов» тоже не имел: когда он пришел с жалобой к Екатерине Владимировне, та, его внимательно выслушав, ответила просто:
— Али знает что делает. Там — Африка, своя специфика, нам ее не понять.
На самом деле Кате просто было лень разъяснять, что там, где часто случаются песчаные бури, столб без базальтовой облицовки сточится природной «пескоструйкой» до критического уровня всего-то лет за тридцать, а на фабрике лучше делать все столбы «типовые», по отработанной технологии. А вот ставить стальные опоры плохо и в местностях, где бури случаются, и там, где песчаных бурь вообще не бывает просто потому, что места в Африке в основном дикие, и не избалованное избытком стали местное не очень цивилизованное население просто быстро такие опоры сломает. Все же Гриша всю жизнь провел в обществе достаточно цивилизованном и некоторые особенности «далеких территорий» на интуитивном уровне не воспринимал.
Вообще-то постройкой разных ГЭС по всему миру энергетики не ограничивались, и даже возле Нила в сезон паводков электричество поступало потребителям в основном с трех довольно больших угольных электростанций. Еще и с десятков маленьких, дизельных или даже дровяных, но сейчас угольные электростанции обеспечивали больше половины всей энергии. Это даже не считая нескольких электростанций, работающих на горючих сланцах, которые вообще круглогодично выдавали (хотя и в качестве «отходов химического производства») уже больше гигаватта мощности. Хотя, по большому счету, и угольные электростанции работали в основном на «отходах химической промышленности», а после того как железнодорожный мост пересек Енисей в районе чуть выше Туруханска (который и появился как раз во время строительства этого моста), «отходов» этих стало много больше. Если знать где бурить, то можно легко обнаружить, что под землей слои угля в толщину превышают сотни метров. Почти сразу после этого в Туруханске появилась угольная электростанция на сто двадцать мегаватт, а по электрифицированной двухпутной железной дороге «за Урал» ежедневно стали отправляться два с лишним десятка товарных эшелона с углем. А дорога сразу за мостом раздвоилась и потянулась на восток и к будущему Норильску на север, но в обеих направлениях стройка шла уже «без особого энтузиазма».
Вот чем хороша электрифицированная дорога: едущий по ней электровоз с моторами на три мегаватта без проблем тянет эшелон с полусотней товарных вагонов. Причем тянет в любом направлении — поэтому и Туруханская электростанция, и такие же электростанции в Салехарде и Инте жгли в топках не уголь, а кокс, из этого угля получаемый в печах Печоры, где ежесуточно разгружались восемь из двадцати четырех эшелонов. В Печоре же и сами товарные вагоны для угля делались — но главным предприятием города стал химический комбинат, работающий на коксовом газе. А не потребленный в Печере уголек прямым ходом отправлялся в Череповец (куда руду, правда, пока возили из Коптева — тоже не ближний свет, но Костомукшу еще некому было осваивать).
В разговоре с Екатериной Владимировной Екатерина Алексеевна выразила некоторое недоумение в части сырьевого обеспечения Печерского химкомбината:
— Кать, а тебе не кажется, что было бы проще проковырять дырок в земле и на комбинат попутный газ отправлять, а заодно и нефтью нахаляву разживемся. Или, раз уж мы решили нефть для потомков поберечь, можно на Ямале газовых дырок насверлить, а если поближе к железной дороге, то там и Уренгой где-то неподалеку.
— Мам Кать, у нас сейчас чуть меньше тридцати миллионов работоспособного населения, которому вполне хватает и того, что мы от угля получаем. И, хотя уголь по рельсам возить вроде и дороже, чем газ по трубе качать, но пока у нас никто этим не занимался и поэтому у нас нет ни труб нужного качества, ни насосов, которые будут качать то, что нужно. Так что пока нам все это затевать просто невыгодно. Честно говоря, никто и на Гронингене не собирался ничего затевать — но там хоть никаких газопроводов больших строить не надо, а раз уж Гюнтер дорвался до этого газа, то пусть прям на месте удобрения из него и делает. Мы тут с Никитой прикинули, газа там как раз до пятьсот тридцать пятого года хватит, а что потом будет, о том пусть уже потомки заботятся. Главное, что мы можем быть уверены в том, что потомкам мы сильно не нагадим.
— Ага, Андрюша вон новую атомную станцию придумал, думаешь, она не нагадит?
— Лично я братцу верю, а он сказал что не нагадит. Наоборот, эта станция будет дожигать все гадости, которые другие станции наделают. Уже дожигает, он сказал, что сейчас новый реактор каких-то минорных актинидов уничтожает по семьдесят килограммов в год.
— Это много или мало?
— Это столько, сколько новый его тяжеловодный реактор в Гронингене делает за три года. Скоро, года через три, его институт уже большой такой реактор запустит, в котором можно будет сжигать втрое больше, чем все нынешние АЭС успевают нагадить — так что тебе не о чем беспокоиться. Вообще не о чем.
Правда с последним утверждением она, похоже, несколько поспешила…
Эпилог
Сидя в вагоне поезда Катя вспоминала последнюю встречу с Лерой. Как ей сейчас не хватало старой подруги!
Встреча эта случилась через день после того, как Лера отметила свой столетний юбилей. Тогда она самостоятельно поднялась к Кате и долго обсуждала, «что они тут все натворили»:
— Ты знаешь, я только сейчас поняла… Наверное, чтобы понять эти простые вещи, нужно дожить до ста лет, причем три четверти века прожить именно здесь и сейчас. Ведь не было никакого «великого переселения народов», просто какие-то вояки захватывали новые территории… даже не так, захватывали власть на новых территориях — и местное население в той или иной степени подлаживалось под нравы и обычаи этих захватчиков. Вот Кодр сколько лет правил всей Восточной Европой — и что, германцы и славяне стали русскими? То есть они стали — по духу, по менталитету стали, но в большинстве своем живут где и раньше жили. Причем практически так же, как и раньше — если не считать технический прогресс. Или те же корейцы… — Лера хрипло рассмеялась.
— А что корейцы?
— Я как-то говорила, что история идет по спирали, а мы лишь потуже эту спираль закручиваем. Ты помнишь ту девочку с чудным именем Ё, которую Саян привез в Школу?
— Еще бы! Ведь это я дала ей прозвище Ким Ё Чжон, — улыбнулась Катя.
— Ты ей дала взрослое имя и семью: раньше она была просто девочкой, а стала членом семьи Ким. И пусть во всей Корее вообще нет такой семьи, но у неё теперь есть фамилия, то есть именно «семья» — и она никогда не забудет той «милости», которой ты её одарила, и это, что бы ты по этому поводу не думала, очень хорошо для всех нас. Сейчас этой юной красавице всего лет шестнадцать, но Катя-первая говорит, что у нее самые большие шансы стать первым председателем Госплана Кореи. Умница, с обостренным чувством справедливости…
— Ну да… когда твою мать просто съели на твоих глазах…
— При том, что та сама предложила себя вместо этой девочки… ладно, не будем о грустном. Я зачем пришла-то? Ты меня не угостишь борщом по рецепту твоей бабули? Что-то захотелось еще раз сильно поверить в светлое будущее…
Борщ, который тогда сварила Катина правнучка, оказался последним в Лериной жизни. И на ее похоронах Катя снова подумала, что скорее всего Трофим для всех «богинь» действительно сделал скульптуры «заранее»: все же работы его учеников не казались настолько живыми. Последней его работой была двенадцатиметровая статуя мамы, стоящая теперь на крыше Дома правительства — и там мама стояла не просто как живая, а было видно, что она готова всех обнять и позаботиться о каждом человеке. Но та статуя была сделана почти шестью годами раньше, а Лера… Хотя, может быть, кто-то и из учеников Трофима достиг уровня мастерства учителя…