Потанцуй со мной (СИ)

— Лучше беги, Боря, — провоцирует его Мот, нахально складывая руки на груди, — защитник хренов.
Прикрываю на секунду глаза, вот же придурок!
— Борь… — прошу друга, а самой уже хочется ткнуть его по черепушке.
Переводит взгляд с меня на Матвея и обратно.
Жду.
«Уходи, уходи, уходи», — мысленно посылаю ему сигналы.
Сомневаясь, Боря еле заметно кивает, разворачивается и уходит в сторону нашего столика.
Выдыхаю.
Поворачиваюсь к своему неадекватному парню и собираюсь уже разнести его к чертям, но не успеваю, потому что Мот грубо хватает меня за подбородок, больно вдавливая большим пальцем.
— Всем так открыто себя предлагаешь, да, Юляшка? — по моей спине пробегают мурашки, только не от удовольствия, а от страха. — А мне не даешь… — впивается в кожу шеи, жестко втягивая в рот.
Сволочь, опять оставит засос.
А у меня экзерсис в понедельник у Смелковского, который и так меня не жалует.
— Отвали, — хочу оттолкнуть Свирского, но Матвей мертвой хваткой удерживает запястье, отчего то начинает саднить.
— Куда собралась? Опять динамишь?
— Отпусти. Ты делаешь мне больно, — пытаюсь выдернуть руку, но тщетно.
— До каких пор ты будешь держать меня на голодном пайке, а, Юляшка? — скалится Матвей, нервно шмыгая носом.
— До тех, пока не перестанешь мне врать. Ты опять под чем-то, Мот? — толкаю его в грудь. — Ты обещал.
— Я — чист. Ты задолбала меня контролировать, — толкает меня в ответ.
Я оступаюсь, но клубное месиво не дает мне упасть. Меня кто-то ловит, и я незамедлительно срываюсь прочь, пока мое тело свободно.
— Юль, — слышу как орет Свирский, — да твою ж мать!
Выбегаю из прокуренного душного помещения, и тело моментально холодеет. На улице конец мая, но в Москве вечерами прохладно. Обнимаю себя руками и радуюсь, потому что в заднем кармане комбинезона нащупываю телефон.
Набираю Борю и молюсь, чтобы друг с абсолютным музыкальным слухом расслышал среди бьющих басов мой звонок.
— Юлька, ты где?
Слава Богу!
— Боря, я на улице, у входа. Забери, пожалуйста, мою рубашку и рюкзак, — умоляюще прошу друга, — только Свирскому ничего не говори.
— Понял, жди.
Отхожу подальше от курящих. Завистливо смотрю и мечтаю вдохнуть свой любимый чернично-ванильный десерт.
Мне нужно успокоиться.
*катка — партия в компьютерную игру.
  
4. Юля
 
— Пссс, Юлька, — слышу, как зовет меня Алка, но не рискую отвечать, потому что Смелковский опять недобро на меня поглядывает.
— Так, стоп-стоп-стоп! — ударяет в ладони Александр Маркович, — Наталья Владимировна, давайте еще разок со второй репризы, ну никуда не годится! Хуже пингвинов! — обращается к нашему концертмейстеру Смелковский, а по залу проносится недовольный гул несогласия.
Потому что Александр Маркович Смелковский — садист классического танца! Он реально измывается над нами, забывая, что мы- современники, а не классисты. Он дерет с нас не три, а все четыре шкуры, но больше всех достается почему-то мне.
Я не знаю почему Смелковский меня невзлюбил еще с первого курса. Только по его дисциплине — Методика классического танца у меня проблемы, а по всем остальным-я примерная хорошистка. И как вспомню, что нам с ним сюивить* до конца учебы, так каждый раз вздрагиваю.
Я терпеть не могу классический танец! Возможно, я бы лояльнее к нему относилась, если бы вел эту дисциплину кто-нибудь другой.
Я терпеть не могу классический танец и Смелковского тоже! Будь он проклят со своими батманами и арабесками!
— Внимание! Прэпарасьон! Ииии…пятая позиция, томбэ** с полуповоротом сюр ле ку дэ пье,***- орет этот садюга, а по залу вновь раздается гул возмущения.
— Что за бунт? Шевелите своими жирными задницами!
Ну что за придурок сказочный, а?
Да в нашей группе ни одной девочки больше 55 кг нет, ну что он несет?
Ненавижу!
— Юлька, — шепчет Алка, — ау, Сурикова!
— Ну? Чего тебе? — не разжимая губ, спрашиваю подругу.
— А где у Мота сейчас занятия, знаешь?
 
Свирский — то ей зачем сдался?
— Не знаю, — грубо отвечаю и делаю поворот. — И знать не хочу.
— Воу, в королевстве не все спокойно? Поругались что ли? — не унимается Алка.
— Сурикова! — ну вот, а попадает, как всегда мне. — Я смотрю, вы у нас лучше всех подготовлены, что даже во время экзерсиса поболтать успеваете? — довольно выплевывает Смелковский, будто только и ждал, за что можно зацепиться. — Тогда будьте так любезны, расскажите всем нам как должны работать руки во время исполнения томбэ с полуповоротом сюр ле ку дэ пье от палки?**** Кстати, этот вопрос будет на теоретическом экзамене. Ммм? Мы все ждем, Сурикова.
Вот гад.
В одном месте я знала, как должны работать руки от этой долбанной палки.
Бросаю на Алку убийственный взгляд и мысленно расчленяю подругу. Из-за нее мне снова влетело. Подруга виновато пожимает плечами и пытается сдержать рвущуюся наружу улыбку.
Ничего, Рюмина, попросишь ты у меня списать лекцию по Истории культуры. Фигушки!
— Стыдно, Сурикова, очень стыдно… — деланно печалится изверг, а сам, наверное, ликует. — Не знаете и другим мешаете заниматься. Продолжаем, — хлопает в ладоши и победно улыбается своей рыжей физиономией.
Ржавый садюга! Достал!
***
Еще тридцать минут Смелковский мучает нас на палке, а потом гонит на середину зала.
У меня отваливается всё, особенно спина, но я терпеливо сжимаю зубы и собираю в себе остатки сил, чтобы этому ржавому козлу не к чему было придраться!
— Сурикова, — хлопает по спине садюга так, что я подаюсь корпусом вперед.
Когда он успел подобраться так тихо и незаметно? Ну что опять ему от меня нужно?
— Что с вашими руками, почему провисают локти?
Да потому что я устала от ваших нудных занятий и вечных придирок!
Спокойно, Сурикова, помни, что тебе еще ему экзамен сдавать.
Смелковский, пристроившись со спины, обхватывает мои руки и разводит в стороны. Он так омерзительно близко, что я собранным пучком волос чувствую его рыжую бороду.
Меня сейчас стошнит!
— Сурикова, от вас разит за километр. Вы опять курили? — шепчет на ухо Смелковский так, чтобы услышала только я.
Напрягаюсь всем телом и перестаю дышать.
Начерта он так близко?
Вспоминаю про засос Матвея и боюсь, как бы под тонной тонального средства, слишком проницательный препод не заметил еще и его, ведь тогда этот ржавый батманщик нажалуется декану о моем неподобающем студенту Института искусств поведении. А я и так там одна из первых в очереди по получению пиздюлей.
С-стабильность!
— Что-то для километра вы слишком близко ко мне стоите, — огрызаюсь я.
Ну вот, не сдержалась. Оно само как-то получается.
— Дерзишь? Ну-ну. На экзамене я посмотрю, куда денется твоя смелось. Работаем!
Да что он прицепился ко мне?
***
— Да погоди ты! — где-то сзади вопит Алка.
Я несусь по рекреации, расталкивая всех на своем пути.
На воздух!
Внутри меня полыхает огнем, и если я сейчас не покурю, точно взорвусь!
— Да успокойся ты уже, — подруга ровняется со мной, и теперь мы несемся вместе.
— Не могу! Я ненавижу его! Че он хочет-то от меня? Прицепился, как репейник к жопе.
— Может тебя хочет? — хохотнув, выпаливает подруга.
Резко останавливаюсь и с распахнутым ртом поворачиваюсь к Рюминой.
— Закрой рот, Сурикова, а то продует. Я серьезно. Может ты ему нравишься, а он не знает, как к тебе подступиться, — пожимает плечами Алка.
— Фуу, — только она могла до такого додуматься, — он же старый и…рыжий, — морщусь, вспоминая его редкие рыжие волосики.
— А что, старому и рыжему, думаешь, не могут нравиться хорошенькие девочки? И не такой уж он и старый, ему 45. И если снять с него лосины и сбрить эту козлиную бородку, может он будет ничего! — хохочет Алка.