Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга
В субботу, 20 октября, Звягинцев взял увольнительную до вечера воскресенья и пешком отправился на Троицкую, к родителям. Сквозь облетевший черемуховый палисад новогодним апельсином светилось окно гостиной. В прихожей привычно пахло индийскими пачулями и ваксой. После огненных касаний Камы в ночи, он стал чувствовать и слышать острее. В гостиной гремел голос отца. Как всегда по вечерам, отставной полковник Звягинцев коротал время за чтением газет вслух.
– Женская рать будет тою живой водою, которая заставит проснуться русского богатыря… – Должно быть, отставной полковник читал очередную статью в «Руском инвалиде». – Временное правительство пошло на крайние меры, – продолжал отец. – На передовые позиции направлен женский Батальон смерти. Победа или смерть! – девиз Марии Бочкаревой, простой сибирской крестьянки, вставшей на защиту Родины. Их черные погоны с эмблемой в виде черепа и двух скрещенных костей означали нежелание жить, если погибнет Россия!
Николай вспомнил, как после отбоя юнкера с ужасом пересказывали вести с фронта, особенно историю о том, как начальница Батальона смерти собственноручно заколола штыком девчонку-солдата и ее дружка, распутничавших вблизи линии фронта.
– Вам, именно вам, господа, предстоит восстановить священный порядок, – произнес отец, тыча пальцем в вошедшего сына. – Против ожиданий и глумливых намеков, «бабы» силой останавили дизертиров Н-ского пехотного полка, бегущих с передовой линии, и разбили отнятые у разложенцев бутылки с водкой. – Отец воинственно потряс газетой. – Мария Бочкарева гневно устыдила бегущих трусов, но смогут ли амазонки Керенского переломить всеобщее гниение в армии?
Мать накрыла стол для чаепития, и младшая сестра Евгения сейчас же залезла на колени к Николеньке.
– Но поздно, слишком поздно, – продолжал отец и опрокинул над стопкой графин с остатками водки. – В последних кровавых боях с немцами оказалась выбита «белая линия», кадровое офицерство. Это мозг и хребет любой армии, носители высочайшего воинского духа, верности и чести! Без жесткой власти в народе и в армии будет только трупная вонь да пьяные глаза дезертира, грабящего и насилующего своих же, русских крестьян! Нас ждет самое страшное – русский бунт, и тебе, мой мальчик, придется встретить его всей грудью и, если понадобится, оплатить всей жизнью, всей честью и умереть за Москву!
Отец трижды поцеловал его в щеки и лоб, усы его были мокрые. Мать, опустив скорбное лицо, похожее на лик Владимирской Богородицы, молча взяла сестру и унесла ее в спальню. Николай стал прощаться. Эта встреча отодвинула чувство непоправимой беды, готовой обрушиться на их ветхий палисад, и на оранжевый абажур, и на парусник «Кронштадт», который он сделал год назад по чертежам из журнала «Нива».
Во вторник утром дядька Манчич принес в училище последний номер «Известий». Черные строчки с широкими почти квадратными буквами плясали и расплывались перед глазами. Газета объявляла о начале восстания против Временного правительства и призывала, точнее приказывала, поддержать его.
Училищные обер-офицеры и дежурные все еще пытались сохранять спокойствие, но к полудню выяснилось, что Кремль находится под контролем революционно настроенных солдат: три полка, засевшие в кремлевских казармах, откликнулись на призыв революционного комитета и через Спасские ворота выгнали обезоруженных офицеров.
Революционные солдатские патрули и вооруженные рабочие толпы взяли под контроль московские мосты. Офицеров задерживали прямо на улицах и отбирали оружие. Где-то в городе уже шли бои и дымили черно-бурые хвосты пожаров.
Воспользовавшись неразберихой в училище, Звягинцев беспрепятственно прошел через пост и через боковую калитку вышел на Арбат. Узенький старый Арбат был тих и пустынен, но по Арбатской площади с урчанием и грохотом кружили грузовики, кричали газетчики и кипел непрекращающийся митинг. Наскучивших ораторов стаскивали с грузовика за полы пальто, но на их место сейчас же влезали новые. Редкие пролетки огибали площадь и спешили укрыться в переулках. Московские трамваи были отправлены в Сокольники, зато по рельсам разъезжали бронированные трамвайные платформы. На них стояли и сидели, свесив ноги, болезненно испитые рабочие, обвешанные пулеметными лентами, и люди в солдатских шинелях. Они мрачно и сосредоточенно смотрели по сторонам, и штыки их винтовок торчали вверх, грозя сырому осеннему небу. У всех были красные банты. Октябрьский ветер злобно рвал алые полотнища. Вездесущие уличные мальчишки принесли слух, что юнкерские роты занимают позиции в центре города.
Около полудня к воротам училища подошел верный присяге отряд солдат-ударников. Расквартировать верных режиму солдат было негде, и к вечеру во дворе училища запылали костры. За воротами гимназисты и реалисты старших классов громко свистели и требовали оружия. Студенческий отряд, сформировавшийся у стен училища, сейчас же окрестили Белой гвардией.
От костра к костру передавали последние новости. На Красной площади брусчатка разобрана на булыжники и выстроены ряды баррикад!.. В Сокольниках курсируют революционные пикеты… Первые столкновения юнкеров и вооруженных рабочих закончились кровью, на Солянке расстреляны из пулемета трое юнкеров, и в рукопашном бою восставшие рабочие заколоты штыками.
Ночью никто не спал. Юнкера собрались во дворе у костров ополченцев и под далекие беспокойные гудки с Красной Пресни разговаривали и негромко пели. Ближе к утру с набережной раздались ружейные выстрелы. Не дожидаясь рассвета, юнкера и студенты вышли на строительство баррикад.
Всего за сутки шикарная Арбатская площадь растеряла свой лоск, погасила яркие ночные ожерелья и ощетинилась ущельями баррикад. Со стороны училища готовились к обороне юнкера и студенты. Снаружи от Кремля – революционные солдаты. Трамвайные рельсы были сняты, и на бывших путях высокими грудами лежали разобранные кирпичи, вывески и обломки мебели.
В полдень было назначено общее боевое построение, первое в истории училища. Два юнкера в парадной форме вынесли училищное знамя, и старший офицер Одарченко прочел приказ округа о переходе города на военное положение.
Из дверей училища на плац вышел училищный священник, глухой скороговоркой прочел молитву и, взмахнув кадилом, накурил сладкий на холоде кедровый дымок. Прозвучала команда:
– На молитву! Шапки долой!
И белое знамя с золотым орлом на вершине древка шумно развернулось и захлопало полотнищем.
– Помните, солдаты, чье имя носите, – говорил оратор. – Вы обручники и носители боевого духа, той всепобеждающей и охранительной силы, которая обнимается понятием бранной Славы! Вы крепкая и чистая воинская поросль, с ясной целью и ясным рассудком, с благородной душой и непогрешимой совестью…
– Оплатить… всей жизнью, всей частью… всей смертью… – прошептал Звягинцев слова юнкерской присяги.
Рядом коротко вздохнул седой училищный дядька, с разрубленным саблей лицом.
Из строя стали выкликать добровольцев, и Звягинцев сделал решительный шаг вперед. Сразу после построения три училищные роты вышли на плац и самостоятельно построились в каре, после чего парадным шагом двинулись к зданию штаба Московского военного округа на Остоженке. На первом этаже верные присяге офицеры формировали добровольческие отряды и выдавали наряды на оборону особо важных зданий и объектов.
Отряды «александровцев» шли к Кремлю под гром военного оркестра. Студенты-бойцы, гимназисты-разведчики и добровольцы-санитары составляли арьергард этой молодой решительной силы.
В эти часы чаша военной удачи явно сдвинулась в сторону армии. В центр города были вызваны казачьи сотни, и восставший Кремль был окружен тремя кольцами хорошо вооруженных штурмовых войск. Ожесточения не было, все шло весело, бодро, как на загородных учениях, с неизбежным салютом и гульбой на главной площади Торжка или Коломны.
Но бунтовщики пока не думали сдаваться. В ответ на действия военных Временный революционный комитет объявил всеобщую мобилизацию. Пользуясь промедлением начальника округа генерала Рябцева, восставшие захватили оружейные склады и мастерские в Лефортове. Эта новость ошеломила: гигантские запасы оружия, стянутые к Москве, перешли в руки восставших! Верные правительству войска осталась без оружия и припасов.