Человек случайностей

 
Айрис Мердок
Человек случайностей
 
* * *
– Грейс, милая, ты согласна стать моей женой?
– Согласна.
– Что?
– Согласна.
Людвиг Леферье вглядывался в невозмутимо-спокойное личико Грейс Тисборн и не видел даже намека на усмешку. Неужели она все-таки шутит? Несомненно, шутит. О Боже…
– Грейс, ты серьезно?
– Да.
– То есть ты хочешь сказать, что…
– Но может, ты передумал, тогда…
– Да нет же! Но, Грейс… Грейс, ты меня любишь?
– Разве это не следует алгебраически из того, что я сказала?
– Не хочу алгебраической любви.
– Я тебя люблю.
– Невероятно!
– Какое-то странное слово.
– Грейс, я не могу поверить!
– Чему ты не можешь поверить? Не понимаю… Давно уже все ясно. Все мои друзья и родственники в курсе.
– Да Бог с ними, с родственниками… Мне надо знать… Грейс, ты не обманываешь? Я так тебя люблю…
– Ну что за глупости, Людвиг… Иногда ты становишься таким глупеньким. Я в тебя влюбилась с той самой минуты, когда мы поцеловались за гробницей в Британском музее. Я раньше и не представляла, что можно быть такой счастливой.
– Но ты ждала, что я объяснюсь?
– Ждала, и именно сегодня.
– А я нет.
– И теперь готов взять свои слова обратно?
– Ну что ты! Не мыслю жизни без тебя. Но ты, как бы это сказать, слишком роскошная. Все тебя обхаживают.
– Ничуть я не роскошная. И что за пошлые намеки?
– Не сердись…
– Я маленькая заурядная девочка, а ты такой умный, все знаешь.
– Если бы… Я совершенно теряюсь в толпе твоих поклонников.
– Ты единственный.
– А я и не догадывался о твоих чувствах. Ты такая скромная.
– Девушка должна быть скромной. Так что, беремся за руки и идем, объявим родителям?
– Нет, погоди… А они не будут возражать?
– Они будут в восторге.
– Мне почему-то казалось, что они хотят выдать тебя за этого парня, Себастьяна.
– Они хотят того, чего хочу я.
– А вдруг им не понравится, что я американец?
– Почему же не понравится? К тому же ты ведь не собираешься возвращаться.
– Ты как-то обмолвилась, что они хотят видеть твоим мужем именно англичанина.
– Только из-за боязни, что я уеду вместе с мужем. Но ты ведь останешься здесь. Мы будем жить в Оксфорде.
– С Оксфордом еще не решено окончательно. Господи, Грейс, все еще не верю. Какое счастье… Дорогая, пожалуйста…
Располагавшийся под длинной белой полкой диванчик, на котором они сейчас сидели, был страшно узок. К тому же эти кучи маленьких пухлых подушечек, «кошечек», как звала их Грейс, еще больше сужали пространство для сидения и лежания. Людвиг стукнулся теменем о полку. Одну ладонь он подсунул под теплую ногу Грейс. Наклонив голову, ощутил небритой щекой шелковистость ее облегающего платья… Два сердца бились рядом – каждое в своей клетке. Завеса безмятежности куда-то улетучилась. Людвиг застонал. Они еще ни разу не занимались любовью. Затруднительная ситуация.
– Осторожно, столик!
Но Людвиг уже падал, подвернув под себя ногу и тем смягчив падение. Вот он и на полу с кофейником в объятиях. А над ним сдавленный смех Грейс: «Людвиг, тш-ш!»
Дом Тисборнов в Кенсингтоне звался претенциозно – Поместье Питта, – но был довольно тесен и к тому же снизу доверху заставлен антикварной мебелью, весьма хрупкой. Людвиг уже успел поломать два стула. За тоненькой стеной комнаты Грейс всегда находились родители. Как раз в эту минуту Клер Тисборн, склонившись над перилами, объявила мужу: «Пинки, душа моя, Одморы уже вторую неделю приглашают нас на уик-энд». Неподходящий момент для занятий любовью, даже если бы Грейс не возражала. А к себе он не мог ее привести, потому что Грейс не симпатизировала Митци Рикардо. Митци, в свою очередь, недолюбливала Грейс и называла ее «мадамочкой», пока не сообразила, что Людвиг влюблен. Не навестить ли снова Британский музей?
– Так что будем делать? – спросил он.
– В каком смысле?
Они никогда не разговаривали о сексе. Девственница Грейс или нет, кто знает. Может, именно сейчас надо рассказать ей о своих прошлых связях? Боже правый!
 
– Я все понимаю, Людвиг, любимый, но давай посидим спокойно, держи меня за руку.
Он глядел в непостижимо простодушные глаза девушки, которой готовился посвятить всего себя – свою жизнь, свои мысли, свои чувства, все свое духовное существо. Она так невообразимо молода. Он чувствовал себя лет на сто старше этого бутона, лишь готовящегося расцвести. Грубым, заурядным, старым и нечистым. И в этот же самый миг к нему пришла мысль, что он ее совсем не знает. Он влюбился, он дал обещание существу, совершенно ему незнакомому.
– Грейс, ты такая чистая, такая настоящая.
– Ну что за нелепости.
– Ты такая юная.
– Мне уже девятнадцать. А тебе только двадцать два.
– Когда же мы поженимся? Сколько в Англии занимает оформление?
– Но мы ведь только что обручились. Ну прошу тебя, Людвиг, не сейчас. Мама может заглянуть в любой момент, ты же знаешь.
– Какой тогда толк в обручении? Я хочу…
– Потому что это красиво. А женаты мы будем долго. Так что насладимся обручением. Это такое необыкновенное время. Первые пять минут мне очень понравились.
– Но, Грейс, как же мы в таком случае…
– К тому же мама захочет торжественного бракосочетания, значит, на подготовку уйдет очень много времени.
– Неужели нельзя обойтись без этого маскарада? Ты же знаешь, я и без него сделаю все, что ты захочешь.
– Вот я как раз и хочу торжества. Это будет так здорово. Дружкой приглашу Карен Арбатнот.
– Грейс, сжалься…
– В любом случае сейчас мы пожениться не можем из-за бабушкиной болезни. А вдруг она умрет как раз в день свадьбы?
– Она так тяжело больна?
– Тетка Шарлотта говорит, что при смерти. Но возможно, это лишь теткино сокровенное желание.
– Я ужасно боюсь тебя потерять.
– Глупости. Вот моя рука.
– Грейс, ты не передумаешь?..
– Что с тобой? Ты весь дрожишь…
– Все случилось так быстро. Я уже несколько недель в таком состоянии.
– Из-за меня?
– Да, из-за тебя. И еще… Да, из-за тебя. Грейс, ты не осуждаешь мой поступок? Что я никогда не вернусь на родину, что отказался воевать, ты понимаешь…
– Ну почему я должна осуждать тебя за то, что ты не хочешь принимать участия в какой-то дикой войне? Почему я должна быть против того, что ты останешься в Англии и станешь англичанином?
– А вдруг тебе захочется поехать в Америку, мы ведь не сможем.
– Я не захочу поехать в Америку. Ты и есть моя Америка.
– Моя любимая! Значит, ты не считаешь это бесчестным?
– Как я могу считать бесчестным то, что честно? Действительно, как?
Они сидели бок о бок, неуверенно, словно в лодке. Ее правую руку Людвиг крепко держал в своей, левой обнимал за плечи, костистым коленом прижимаясь к ее круглой золотистой коленке, просвечивающей сквозь ажурный чулок. От нее пахло юностью, душистым мылом, цветами. О Господи, если бы можно было сбросить одежду! Шел теплый летний дождь, теплый дождик раннего лета, и струйки мягко сбегали по оконному стеклу… Белые и розовые домики на фоне темно-серого металлического неба. Над парком наверняка повисла радуга. А где-то идет война, бомбы, напалм, смерть и увечья. И где-то там обитают люди, для которых война вытеснила из жизни все остальное.
Время на обдумывание закончилось. Он порвал свое призывное свидетельство. Обратной дороги нет. Он сделал шаг – обдуманно выбрал изгнание. И ни о чем не жалел, разве что о родителях. Он был единственным ребенком. Смысл всей жизни для них заключался в том, чтобы помочь ему стать тем, кем так никогда и не стали они, – настоящим американцем. Ни о чем другом они и не помышляли.
– Ну бери же, – сказала Грейс, – вот тортик. Пирожные. Марципаны, я знаю, ты любишь. Вот русские пирожки.