"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Смотри на меня, пес, смотри, не смей глаз отводить!
И дальше смотрела, глубже заглядывала, и как будто, увидала там что-то:
— О-о, да ты и здесь уже отличился, и здесь кого-то убил, — заговорила Агнес, брезгливо убирая свою руку с его физиономии. — Ребенка убил что ли? Говори душегуб! Ну! Где он? Наверное, там, в темном проулке, что за твоим домом, бросил труп, или до речки отволок.
— Уйди, уйди ведьма, — сипел в ужасе книготорговец. Пытаясь лягнуть Агнес слабою ногой. — Никого я не убивал, врешь все, язык у тебя лживый, ведьмин язык.
Агнес поднялась, встала над ним и на лице ее засияла улыбка высокомерная:
— Теперь подумай, Игнаас ван Боттрен из Бреды, кто из нас с тобой на костер попадет? Я, девица Агнес Фолькоф, чей дядя рыцарь божий и господин Эшбахта или ты, детоубийца, насильник и чернокнижник. Да! Чуть не забыла, еще и еретик, что принял ересь реформации, — она засмеялась. — Ну, так кто?
Книготорговец смотрел на нее с ужасом. А она спрашивала, смеясь ему в лицо:
— Что таращишься, душегуб? Отчего замолчал? Страшно тебе, Игнаас ван Боттерен из Бреды? Страшно уже тебе, душегуб? Или все еще хочешь стражу позвать? Крикнуть что-то хочешь? Дозволяю, кричи всем горлом. Ну! Кричи! Молчишь, пес? Говори! Хочешь еще сто талеров и зад мой в придачу?
Он молчал сначала. Пока девица над ним потешалась. Ни от хамства его, ни от заносчивости и следа не осталось. Все, что ей в ответ смог сказать он так это:
— Денег за такую книгу мало.
— Говори мне «госпожа», пес, — повелительно сказала девушка, с угрозою склоняясь к нему. — Не то… — она показала ему торчащую из рукава платья рукоять кинжала. — Распорю еще и рыло тебе.
— Мало дали денег, госпожа, — поправился книготорговец.
Агнес достала одну монету, и небрежно кинула ее. Талер упал на залитый кровью грязный пол:
— Позови лекаря, пусть зашьет тебе шкуру, не то начнешь гнить и сдохнешь. А ты мне пока нужен. И не забудь, первым делом мне надобна посуда для варки зелий, та, которая есть у любого аптекаря. Сыщи мне такую, найдешь — заплачу. Затем мне нужны книги, составь список тайных книг, что есть у других книготорговцев, и цены на них узнай, — она сделал паузу. — И главное, ищи мне стекло. Слышишь? Шар — самое главное. Больше всего мне он нужен.
— Да, госпожа, — нехотя отвечал Уддо Люббель.
— Ну, вот мы и познакомились, ты не бойся, душегуб, я не всегда бываю зла. Я могу быть и доброй госпожой. И могу быть щедрой. Будешь псом хорошим, так и хрящи получать будешь, и кости мясные. А гавкать будешь или лениться, погублю пагубой лютой. Запомни это, душегуб из Бреды.
Она протянула к нему руку без всяких слов. И Игнаас ван Боттерен ее понял. Он полез своей рукой окровавленной под шубу свою мерзкую и достал оттуда ключ.
Девушка с презрением и брезгливостью взяла его двумя пальчиками, встала, подобрала юбки, чтобы не задеть подолом черные лужицы, и пошла к выходу. Ута пошла за ней, несла книгу.
Задерживая дыхание, чтобы вонь не нюхать, прошли они первый этаж дома. Тут была темень, но Агнес уже давно научилась видеть в темноте. Даже успела поглядеть на кольца железные, что были вбиты в стену. Она дошла уже до двери, когда Ута, запнулась и чуть не упала, она-то в темноте не видела.
— Госпожа, куда идти мне, — хныкала она, видно в месте этом ей было не по себе. — Не вижу ничего.
Агнес глянула и увидала, что запнулась она о цепи, что валялись у стены, точно книготорговец приковывал кого-то тут.
— Сюда иди. На голос мой иди, дурища, — сказал девушка и, подойдя к двери, отперла ее, отодвинула засов. Как появился свет, так Ута почти бегом кинулась к нему. Да и не мудрено, первый этаж дома книготорговца был премерзок и страшен.
Они вышли на улицу, и теперь даже грязная и вонючая улица Ткачей, казалась им чистой, и запах был терпим. И люди суетой своей уже не раздражали.
Агнес шла чуть впереди, следом шла Ута, прижимая к груди большую книгу, завернутую в дерюгу. Агнес обернулась на служанку, поглядела на ее лицо и невольно улыбнулась, а потом спросила:
 
— Думаю, замуж тебя отдать за книготорговца? Пойдешь?
Ута аж остановилась от такого вопроса, глаза от ужаса выпучила, рот открыла, да ничего сказать не смогла. Так и стояла посреди улицы с раскрытым ртом.
— Пошли, дурища, пошли, — говорила Агнес, смеясь, — шучу я. Не нужна ты ему. Ему детишки нужны, те, что помладше.
Ей пришлось хватать служанку за рукав, и тянуть поначалу, прежде чем та пришла в себя и пошла сама.
— Что? Страшный он? — Улыбалась девушка глядя на служанку.
— Не приведи Господи, — Ута даже перекрестилась, что делала не часто. — И премерзок, и престрашен! Прямо, как наш поп говорил про Сатану.
— Верно-верно, — соглашалась Агнес, думая о чем-то, о своем, — зато служить будет верно, за страх служить будет, и не денется никуда, и не донесет.
Уж в этом она не сомневалась. Так они дошли до конца улицы, где их ждала карета. Садясь в нее, Агнес думала даже не о книге интересной, и не о том, что книготорговец теперь никуда от нее не денется. Она думала о его словах, про то, что в стекло могут заглядывать лишь лучшие сестры. Лучшие! И значит, она была одной из лучших. Ах, как приятно было это знать. Одно было плохо, что никому об этом сказать нельзя. Ну не Уте же о том хвалиться, не Зельде, не Игнатию. Они и так ее силу знают, и так ее боготворят.
Да и не поймут они. Господину бы о том сказать. Перед ним похвалиться бы. Похвала его была для нее сладка неимоверно.
Мгновенная теплота его была желанна всем ее сердцем. А его поцелуй, пусть даже отцовский, в висок или лоб, сердце ее тревожили, даже долгое время спустя, воспоминаниями сладкими по ночам. Ну, а если не пред господином похвастаться, так перед другими… сестрами, чтобы поняли ее и оценили. Вот это тоже было бы хорошо.
С этими мыслями она ехала по Ланну, смотрела рассеяно из окна кареты на улицы и чуть заметно улыбалась.
  
Глава 38
 
Время урожая — самое жаркое время в любом поместье. Работы и суеты много, даже господину праздному и то хватает. А уж непраздный трудится не меньше своего холопа. Нет, конечно, не косит он, и снопы не вяжет, не обмолачивает их, солому не собирает и на ветру зерно не веет. А веять его нужно, за не провеянное от мякины и мелких гадов зерно купчишки цену совсем не ту дают, что хочет господин. Так что Еган эту неделю почти не спал, но все равно не успевал везде. И Волкову пришлось мотаться между полем Эшбахта и новыми Амбарами, то там пригляд нужен, то здесь. Мужики и нанятые на уборку солдаты не хотят стараться лишний раз для господина, работают спустя рукава. Если к ним сержанта не приставить, то будут лодырничать. Вот пригляд за ними и нужен. Пригляд и подсчет. А как же в хозяйстве без счета?
Никак нельзя.
Но до этого за неделю, когда он вернулся из Малена, решил кавалер исполнить задумку хитроумного своего монаха брата Семиона и из врага сделать друга.
Вечером того же дня он собрал к себе господ офицеров на ужин.
Все были, кроме Брюнхвальда, тот еще был не здоров. Разговор был хороший, в основном говорили о том, сколько всего будет денег от проданной добычи. Рене сказал, что одних мехов они продали на три тысячи талеров. Солдаты, прознав про это, приходили просить авансы, но офицеры и корпоралы им не давали денег. Зная, что спустят все в новом, едва построенном кабаке, где жадные девки и ушлые кабатчики уже ждут этих простофиль.
Говорили солдатам, что надо дождаться, пока вся добыча будет распродана, тянули время, и в том был резон, не хотели командиры, чтобы солдаты пропили все деньги до зимы, а в зиму остались без хлеба. А еще выяснялось, что денег с добычи будет достаточно, еще пряностей были ящики немалые. Волков и Рене поглядывая на них, сошлись во мнении, что две тысячи они за них выручат. А еще ткани, вино, масло, лошади отличные и еще много чего. В общем, решили купить хороший сундук, и от имени солдатских старшин офицеры просили Волкова хранить все серебро у себя, более надежного места в Эшбахте не было.