"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Не досуг мне.
— Что? Как же не досуг, — искренне удивилась Анхен, и в словах её уже не было высокомерия, она стала Агнес за руку брать, руку к себе прижимать. — Куда же ты спешишь, ночь на дворе?
Но Агнес теперь уже было не поворотить назад, не терпела она высокомерия, так как сама была высокомерна. А ещё больше не терпела она снисходительности к себе. Не кошка она, чтобы по щекам её гладить рукой господской. Был у неё уже господин, и того она едва терпела, а уж баб терпеть она точно не собиралась. И сказала Агнес красавице, что ждала её ответа:
— Не досуг мне, да и тебе спешить надобно.
И вырвала у Анхен свою руку.
— Мне спешить? — удивлялась Анхен, и тон её был уже не тот, что прежде, растерянно спрашивал она, — да куда?
— Да уж подальше отсюда, — спокойно отвечала Агнес. — Господин мой не по зубам тебе, он хоть, как ты говоришь, хром, стар и козлом смерит, а ты костром смердеть будешь скоро, коли не уедешь.
И встретились две пары серых глаз, глаза прекрасной женщины смотрели в глаза молодой девушки. И поняла женщина, что девочка не уступит ей ни в чём, что она ровня ей. И Анхен спросила:
— И когда же ехать мне?
— Утром поздно будет, — отвечала Агнес холодно.
Да, девочка была ровней ей, Анхен так и думала теперь глядя на Агнес.
А вот Агнес уже так не считала. Смотрела она в прекрасные глаза и млела от мысли, что гнётся красавица, уступает, что она сильнее её в главном, дух у неё был как железо. Господину подстать.
— Так ты думаешь мне уезжать пора? — уже заискивающе спрашивала благочестивая Анхен.
— Прощай, сестра, — отвечал Агнес, улыбаясь, и пошла к выходу.
А Анхен шла следом, лампу несла, поднимая повыше, чтобы гостье путь освещать, хотя прекрасно знала, что девушка в темноте видит не хуже её. И рука с лампой дрожала.
Когда Агенс вышла на улицу она радовалась, если бы могла громко смеяться, то смеялась бы, поднимала бы глаза к небу и смеялась так, как никогда не смеялась. Только не умела она это делать громко. Всю жизнь смех её был тих, да и мало его было у неё в жизни. Ну и ничего. Всё равно — никогда ещё она не была так счастлива, теперь она знала, что сможет всё. Всё! Нет преград для счастья её. Первый раз в жизни она чувствовала в себе силу. Такую силу, что не только Ёгана или Брунхильду согнёт. Любого на колени поставит. И не было для этой маленькой девочки чувства прекраснее. И этот тёмный город ей очень нравился. Всё самое лучшее, что было с ней, произошло тут.
Она почти бежала в гостиницу. И не знала того, что в это же время к городу подходят измотанные пятью днями переходов, добрые люди, при хорошем железе, при добром доспехе и при обозе из трёх телег. И было их сорок два с двумя сержантами. А впереди них, на уставшем коне, едет старый воин, коего зовут Карл, а по отцу он Брюнхвальд. И спешит он по зову дружка своего, который сейчас спит в самых дорогих покоях, что можно снять в городе за деньги.
  
Глава 29
 
— Вставай, — будила Анхен Ульрику, вороша её волосы ласково, — вставай, родная моя.
Та уже давно такой ласки не помнила и даже обрадовалась сначала, а потом огляделась, поняла, что ночь и испугалась:
— Сердце моё, что случилось?
— Вставай, уезжаем мы.
— Что? Как? — переполошилась Ульрика, вскакивая на кровати. — Отец наш, заступись, сердце моё, отчего мы уезжаем?
— Жив пёс хромоногий, и в силе опять, — очень неприятно было говорить это благочестивой Анхен, но сказать было нужно, силён муж, да и силён так, что не под силу ей. А вот о том, что девчонка заносчивая была тут и не покорилась ей, Анхен никогда бы не сказала. Ей о том говорить было стыдно, и она продолжила: — Вставай, дорогая, дел много.
— Сейчас едем? — всё сидела на кровати Ульрика.
— Сейчас! — взвизгнула Анхен. Не было сил этой дуре всё объяснять. — Вставай! Ночью едем, сейчас, утром поздно будет.
— Отец наш, а кто едет, что брать? — наконец Ульрика спрыгнула с кровати, одеваться стала. Путалась в подолах, торопилась. — Постель брать? Кого вперёд будить будем?
 
Анхен схватила её за лицо и зашептала горячо, чтобы поняла глупая:
— Ни постели не брать, ни посуды, только ценное бери. И будить никого не будем, только Михеля, беги к нему и вели мерина в возок впрячь. Нет, пусть двух впрягает, и в тот воз, на котором парусина надета. В нём поедем. И больше никому! Слышишь?
Напуганная Ульрика кивала, поправляя платье, хотела она спрашивать, много у неё вопросов было, но она понимала, что лучше сейчас вопросов сестре не задавать.
Они разошлись, Ульрика побежала к привратнику. Тот, как увидал её, так перепугался, морда-то ещё не заросла от когтей благочестивой. Но женщина его успокоила, сказала:
— Беги, двух лучших меринов впряги в большой воз тот, что крыт парусиной, и поспешай, а то Анхен гневаться будет.
Мужик побежал, не хотел он видеть гнев благочестивой. А Ульрика поспешила на шум, на шаги, что по дому шелестели. За сестрой своей названой.
Нашла её в покоях матушки Кримхильды. Сиделка спала с открытыми глазами, видно Анхен тронула её, сама же Анхен из-под кровати матушки тянула тяжеленный мешок. А вот матушка не спала, с интересом на них смотрела.
— Доброй ночи, матушка, — присела Ульрика.
— Помогай, — сказала Анхен, и Ульрика потянула мешок с ней вместе.
То было золото, целый мешок золота, а ещё из-под кровати Анхен вытащила мешочек из бархата, раскрыла его, убедилась, что шар чистого хрусталя на месте, и сказала:
— Ну, берись, не подниму одна.
Женщины вцепились в края мешка, но оторвать его от пола не смогли. Вырвался мешок из рук.
— Волоком потащим, — сказал Анхен.
А Ульрика прежде, чем взять край мешка снова, спросила:
— А как мы матушку возьмём, вдвоём не осилим? Надобно ещё кого звать.
Благочестивая Анхен лишь глянула на старуху и спросила:
— А к чему тебе она, пусть тут лежит.
— Что? — удивилась Ульрика. — Мы её не берём?
— Бери мешок, дура, — заорала Анхен. — Ну, потащили.
Они поволокли мешок к выходу. Уже на пороге Ульрика глянула на старуху и удивилась, та из-под чистого накрахмаленного чепца смотрела им в след и улыбалась, глаза безумные, злые и улыбка зла. Словно радовалась старуха, глядя на их суету. И ещё злорадствовала. Был бы голос у неё, так смеялась бы вслед и проклятия кричала. Той улыбке или, вернее, оскала злорадства Ульрика не забыла до конца своих дней. А пока тянули они тяжеленный мешок с золотом по тихому коридору приюта для скорбных жён.
Закинуть мешок без помощи привратника они бы не смогли, он же помогал им сесть на место возницы, хоть и удивлён был, но вопросов не задавал. Не знал он, что госпожа Анхен может таким возом управлять. А она видно могла. Села уверенно на козлы, вожжи взяла. Кнутом поиграла умеючи. Но прежде, чем уехали они и он за ними ворота запер, Ульрика сбегала в покои свои, так как Анхен просила её оружие взять. И сестра из покоев принесла страшный, чёрный от застарелой крови нож.
И когда Ульрика с оружием влезла в воз, она склонилась к сестере и зашептала в ей ухо:
— А сундук с серебром, что в подвале стоит, когда заберём?
— Никогда, неподъёмный он, тут оставим, и втроём его не унесём и вшестером не унесём. А по частям носить — так весь дом перебудим и время потеряем, нам до рассвета из города выехать, а перед тем ещё дело сделать, — отвечала Анхен.
А меж тем привратник ворота распахнул, тогда они и уехали. Даже слова на прощанье ему не кинули. Спасибо не сказали. А он и рад был, закрыл за ними ворота и пошёл, шёл он к себе, согнувшись с болью в пояснице, вспоминал мешок с деньгами и молился, чтобы эти бабы страшные не вернулись никогда.
— И куда мы теперь? — спросила Ульрика.
— Поместье я купила в прошлый год, — отвечала ей сестра, уверенно управляя возом, а для Ульрики это было новостью, — да вот только о том знает один человек, а знать об этом не должен никто.