"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

А когда останавливался, то начинал думать, что ему придётся о болезни кавалера, о том, что не вылечил его, сказать монастырскому лекарю, наставнику своему. Думал, что тот вслух не упрекнёт его, только глядеть будет с укоризной. Как вспоминал об этом он, так снова начинал читать молитвы, уже, наверное, в двухсотый раз за день. А молитва вещь удивительная, когда говоришь её без конца, то и боль уходит, что телесная, что душевная. И состояние такое настаёт, что выше всего человеческого становишься, словно взлетаешь надо всем, только как бы во сне.
Так и говорил он свои молитвы и говорил про себя, и даже ещё не коснулся еды, что принёс ему Ёган. Так увлечён был ими. Как вдруг свет чуть померк, не сильно, словно кто-то у окна стал. Он престал молиться, прислушался. Да, кто-то шелестел, лёгким чем-то. Шёлком.
Монах поднял глаза, и обомлел, в комнате, в трёх шагах от него стояла богатая госпожа. Плащ синий, мехом отороченный, на голове замысловатая шапочка. Лицо чистое, ни веснушки, ни прыща. А глаза знакомые. Он едва смог узнать её.
— Агнес! — воскликнул молодой монах и кинулся к девочке. Схватил её крепко, обнял так, что у неё шапочка едва не упала.
Агнес поджала губы, стойко терпела объятия, Ипполита. Будь кто другой, так шикнула бы, осадила высокомерно. Может даже и господину сказала бы за такую фамильярность слово. А вот монаха терпела. Он добр был с ней всегда, и учил её грамоте, цифре и языку пращуров. Она того не забывала.
Он, наконец, выпустил девушку из объятий, и хотел было говорить с ней, да тут дверь открылась. И в комнату вошёл Вацлав, оглядывался по-хозяйски. Монах сразу скис. А Вацлав увидал Агнес, смерил её взглядом с ног до головы и спросил с вызовом:
— Кто такая?
Девушка лишь глянула на него через плечо, и бросила коротко:
— Вон пошёл.
Ни злобы в её словах не было, ни каких других чувств. Тут же она взгляд от него отвернула. Словно больше и не было его в покоях. А Вацлав спесивый, все последние дни, пунцовым стал, а потом будто поломался пополам, согнулся в поклоне таком низком, что и невозможно кланяться так. И задом, задом, не разгибая спины, пошёл к двери. Дошёл, не поднимая лица от пола, и дверь прикрыл так тихо, как возможно, чтобы не подумали, что хлопнул ею.
Монах стоял изумлённый, а Агнес уже и не помнила про распорядителя, встала к монаху спиной и плащ расстегнула. Он едва смог поймать его. Поправила шапочку свою у зеркала и подошла к постели. Глянула на кавалера, а потом на Ипполита с укоризной:
— Господина угробить решили?
Монах молчал.
— Отчего же не лечил? — она смотрела строго.
— Не знаю, что за хворь, — пролепетал он.
А она стала гладить кавалера по заросшей щетиной щеке так, словно жена она ему и говорить при этом:
— Не волнуйтесь, господин мой, с вами уже я, тут уже. Если не яд это, и не хворь неведомая, то найду я причину немощи вашей.
И отлегло, от сердца у Ипполита. Снова он хотел кинуться к девушке. Обнять. Да та жестом остановила его:
— Хватит уже, монах. Иди, мне надобно одной с господином побыть.
Стала она его выпроваживать и дверь за ним закрыла. На засов.
В комнате его встретили все, И Ёган и Сыч и Максимилиан.
— Дурень наш говорит, что Агнес приехала? Говорит, видел её только что внизу, — с надеждой спросил Сыч, кивая на Ёгана.
— Приехала, — радостно сообщил монах. — Велела мне из покоев идти.
— А я сразу говорил, что надо за Агнес послать! — чуть не крикнул Ёган.
— Чего! Чего ты говорил, кому ты говорил, когда? — бубнил Сыч.
— Ну, думал так, — отвечал Ёган, — сразу подумал о ней.
— Подумал он, да ничего ты не думал, слёзы коровьи тут ронял, ходил.
— Да помолчи ты, Сыч, — сказал Максимилиан и добавил, обращаясь к монаху, — что она сказала?
— Сказал уйти, сейчас буде думать, что с господином приключилось.
— Слава тебе Господи, — Ёган перекрестился.
— Да тут как раз не Богу слава, — заметил Сыч.
— Уж и правда, помолчал бы ты, Сыч, — теперь ему это сказал монах.
— Да дурень он, болтает, не затыкается, — добавил Ёган радостно. — А ещё всех других дураками лает.
 
— Да чего вы, я ж меж своих, — оправдывался Фриц Ламме. И тут же: — Интересно, а что она там делать будет?
— Все, идите отсюда вниз, и я с вами, — взял на себя смелость брат Ипполит. — Не будем ей мешать.
Агнес почему-то была очень рада. И взволнована. Села на постель рядом с кавалером. Туфли скинула с ног. Продолжала его гладить по щеке. И приговаривала негромко:
— Вот, и не больно-то вы грозны теперь. Мечик ваш вас не охранил, не защитил. И броня ваша не защитила. Лежите тихо-тихо, дышите едва, помираете. И кто вас спасёт? Монах может ваш? Нет, плачет он, да и всё. Так кто? Ёган-деревенщина? Нет! Сыч? Нет, дураки они. Я могу, и без меня вам никуда.
Она вдруг лизнула его щёку. По всей щеке языком долго вела. И снова засмеялась:
— Кислый весь, не мытый. Давно видно лежите так.
И вновь лизнула его по щеке, а потом лоб лизнула, и стала лизать как кошка котёнка. Останавливалась на мгновение, влезла на постель, юбки подобрала и села на кавалера сверху, на грудь, нависла над ним, и опять смеялась, волосы её по его лицу рассыпались, она их убрала, затем снова она лизала всё лицо. Смеялась и говорила:
— Ну, так кто главный теперь, а? Кто кому господин? Я, я госпожа ваша, — она брала его пальцами за щёки, — а вы мой мёд сладкий.
И теперь лизала ему глаза.
А потом вдруг остановилась, спрыгнула с постели и стала быстро снимать с себя одежду, лицо покраснело, сама стала дышать часто, словно торопилась. Разделась донага, волосы совсем освободила и полезла под перину к кавалеру. Легла рядом как жена, положила голову ему на плечо, стала рукой грудь его гладить, и всё ниже опускаться. И добралась, наконец, до того к чему тянулась. И шептала ему в щёку:
— А что же, дуре беззубой можно, а мне нет? Чем она лучше, что зад у неё толще, а я-то умна зато. Она вам не верна, шлюха она, а я честная.
Крепкая девичья рука взяла его за чресла подержала, не выпускала, а чресла были безжизненны. Но это девушку не смутило и не расстроило. Откинула она перину, стала рассматривать то, что в руке держала. Кавалер лежал, как и лежал, при смерти он был, так её это не пугало. Она довольна была, жалась к нему всем телом, словно размазать себя по нему хотела. А потом вдруг вскочила, запрокинула ногу и села ему на грудь, сдавила словно жеребца, что без седла был, ногами, и стала ёрзать по нему естеством своим женским, и руками себе помогать. Зубы стиснула, дышать стала часто. И ёрзала, ёрзала всё быстрее, и вперёд, и назад, и из стороны в сторону, словно усесться поудобней хотела, да места не могла правильного сыскать. Волосы с лица откидывала, грудь себе девичью свою сжимала до боли, и так разбередила себя — аж задыхалась, а потом замерла, дышать позабыла, и судороги по телу покатились от живота по спине и груди. Одна за другой, одна за другой. И заскулила Агнес негромко, со всхлипом. Потом замерла, и обмякла — устала. Сидела чуть покачиваясь, потная.
А он так и лежал без памяти, глаза чуть открыты, рот приоткрыт, серый, в щетине. Агнес вдруг, сама не знала зачем, волосы свои опять откинула, склонилась над лицом его и долго, длинно пустила слюну свою, плюнула, и прямо ему в приоткрытый рот. И стало ей так смешно и весело, что зашлась она тихим смехом, аж упала с него на перину и говорила сквозь смех, гладя его щетину:
— Ну, и кто теперь кому господин? Кто? Кто госпожа сердца вашего я или эта лошадь Брунхильда?
И снова смеялась так, как не смеялась она с девства, а может и никогда вовсе.
Затем встала с кровати, подошла к зеркалу, стала себя голую разглядывать, и говорила:
— Ну, хоть так, не зря пять дней ехала, — и улыбалась себе, плела косу. — Ладно, господин мой, буду вас выручать опять, кто ж другой спасёт вас. Уж не дура ваша Брунхильда.
Она стала ходить по комнате из угла в угол, будто знала или чувствовала что-то. Остановится — стоит, слушает. Стала принюхиваться, словно собака голову вверх поднимая. А потом на колени упала, нюхала ковёр, и вовсе на собаку стала похожа. Прогрызла вдоль стены, не поднимаясь с колен, задержалась в углу. Вынюхивала всё что-то. И наготой своей наслаждалась.