"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Что за капли? — спросил Сыч.
— Не знаю, склянка синего стекла, велено было три капли внутрь кольца капнуть и дать просохнуть.
— Аптекарь так сказал? — не отставал Сыч.
— Да, аптекарь, и сказал, чтобы без перчаток перстня не брал.
— Аппель зачем с вами приходил? — спросил кавалер.
— Не знаю, боялся, что передумаю. Хотел убедиться, что мы к вам пошли, наверное. Я так думаю.
— Перстень тебе Аппель дал? — интересовался Сыч.
— Он.
— Денег тебе обещал? Сколько?
Тут купчишка разговор прекратил, отворачивался и сопел.
— Знаешь, что курфюрст делает с отравителями? — спросил кавалер.
Рольфус взглянул на него с негодованием:
— То не яд, до смерти травить вас нельзя было. То зелье для хвори. Чтобы вы захворали да домой убрались.
— Так Аппель сказал тебе?
— Нет, так аптекарь сказал.
— И что это за хворь? — спросил Волков.
— Не сказали мне. Не знаю.
— А где пузырёк от зелья? — сыч как всегда был внимателен к мелочам. — У тебя? Или, может, бросил?
— Бросил.
Волков выпустил его. И Сыч отпустил. Они отошли в сторону и тихо заговорили между собой, а купец немного ожил и стал прислушиваться, о нём ли говорят, хотел, подлец, знать, что с ним думают делать.
— Аппеля и аптекаря брать можно, — говорил Фриц Ламме кавалеру почти на ухо.
Но, как ни странно, Волков не поддержал его. Не согласился сразу. Сыч удивился про себя и продолжил:
— Купчина, Аппель может отбрехаться, откупиться, коли есть деньги и связи. А аптекарю куда деваться? Возьмём, прижмём — и всё скажет.
Волков кивнул головой, но вслух опять не одобрил план Сыча.
— Или не так думаете, экселенц? — спросил тот.
— Не так, — кавалер покрутил перед глазами драгоценный перстень. Смотрел, какой он великолепный, и произнёс. — Вообще никого брать не будем. Пока.
— Не будем? — удивился Сыч.
— И этих отпустим, — Волков кивнул на купчишку. — Всех.
Сыч не верил своим ушам, едва от удивления рта не раскрыл.
— Пусть идут, скажи им, а потом пойдёшь к Вацлаву и скажешь, что через три дня отъедем. Затихнуть нужно.
— А, — Сыч улыбнулся, — я-то уж подумал, что вы мудреть стали, думал, неужто, экселенц, вы отступить решили. А вы просто затихнуть хотите. А потом?
— Потом видно будет, — Волоков продолжал крутить перед носом перстень, — не могу я отсюда уйти. Слишком богат город, жадность моя солдатская не позволит мне уйти, не взяв тут хоть немного казны. Ведь и тебе деньжата не помешают, а Фриц Ламме?
— Уж не помешает серебро-то, — соглашался Сыч, — только вот, как бы шеи нам тут не посворачивали, экселенц.
— Вот для этого затихнем и ждать будем.
— А чего ждать?
— Ротмистра и его людей, а ещё разрешения бургомистра взять.
— Брюнхвальд придёт? — обрадовался Сыч.
— Письмо послал уже ему.
— Слава тебе Боже, — Сыч осенил себя знамением, — аж от сердца отлегло.
— Рано отлегло у тебя, — сухо сказал кавалер и крикнул, — Максимилиан, проси купцов прочь, поздно уже, засиделись, пусть домой идут. Ёган, неси воду и уксус, будем перстень дарёный мыть.
  
Глава 23
 
У господина фон Гевена тряслись руки, ночь была глубока, а персты его так дрожали, что стакан удержать не мог. Пришлось за лекарем посылать, чтобы капель для спокойствия принёс. И не мудрено, у любого бы задрожали. Только что он получил две плохие вести, да чего уж, плохих — ужасных. Его верный помощник в коммерческих делах купец Аппель, написал ему письмо, в котором доложил, что дело с подарком не выгорело. И потому он, Аппель, отъезжает из города, на неизвестное время, так как нет у него желания никакого сидеть под судом отравителем.
— Дурак, — ругал его бургомистр, читая письмо, — дурак, ну какой суд, я бы любой суд отвёл бы. Ничего бы рыцаришка пришлый не доказал бы. Я бы любого судью успокоил. Побежал куда-то… Дурак!
Весть была плоха, но от неё руки у городского головы не затряслись. Только сон пропал. Но тут верный человек пришёл и доложил ему, что лейтенант Вайгель, глава городской стражи, всё имущество своё сложил в телеги и отвёз на баржу, которую днём нанял. А пред тем ещё и дом с имением загородным заложил недорого. И на барже той, с женой, детьми, любимым конём и слугами отплыл.
 
— Как отплыл, куда отплыл? — недоумевал городской голова.
— Неведомо куда, — отвечал верный человек, — в темень. Ночью отплывал. Только что.
И вот тут руки бургомистра стали немного потрясываться. Сидел он разинув рот и думал, и в страшном сне господин фон Гевен представить не мог, что два ближайших его человека, вот так вот сбегут. Бросят его. И от кого сбегут-то? Не от обер-прокурора, не от следствия и розыска, а от паршивого рыцаря, у которого и людей-то кот наплакал, а всех полномочий — одно письмо придворного барона. Пусть и близкого к герцогу.
Досадно, что его люди оказались дрянью и разбежались как трусы, но такое он пережил бы. Но вот как подумал он, что с такими вестями ему придётся ехать в приют, к старухе Кримхильде, так руки его стали трястись по-настоящему. Так, что стакан о зубы бился, из которого он вина выпить решил.
Звал он слуг, велел звать лекаря. А ещё велел карету запрягать, и одежду нести. Ох, как не желал он ехать в приют, как не желал, об одной мысли о старухе начинал он ещё и животом скорбеть.
Лекарь, разбуженный ночью, был услужлив, лил капли в стакан, считал их, и давал ему порошок от слабости живота. Слуги носили одежду, а ему всё было плохо. И капли плохи, руки всё дрожат, и одежда не та, и туфли не чищены и в нужник всё одно хотелось. Жена пришла на шум, так накричал на неё. Насилу успокоился. Оделся. Пошёл в карету, а лекарь рядом шёл, за ручку держал, всё пульс щупал.
Бургомистр выдернул у него руку раздражённо, вздохнул, и полез в карету, и поехал в приют, словно на казнь. Страшна была старуха. Для всех, кто знал её, настоящую, страшна была благочестивая Кримхильда. Одна надежда у него была на благочестивую Анхен.
Всё-таки не чужие люди, столько лет знались, и столько лет он призван был к ней. И пусть последние годы не звала она его к себе, всё одно не чужой он ей. Авось заступится. Так думал бургомистр подъезжая к приюту.
Может он и зря боялся. Была ночь, когда красавица Анхен приняла его, к старухе не позвала. Говорила с ним сама и была спокойна. Холодно, правда, говорила, по делу, и руки не подала целовать. Выслушала Анхен все, что говорил он, и про кольцо, что они с Рябой Рутт подарили приезжему рыцарю, и что людишек бургомистра рыцарь разоблачил, но отпустил их, а кольцо, что было травлено зельем, которое госпожа Рутт передала аптекарю, рыцарь оставил себе. Потом он рассказал про то, как лейтенант сбежал с вещами и семьёй, дом задёшево продав. И про купца его, про Аппеля, что тоже сбежал от страха. И даже тут благочестивая Анхен была спокойна. Слушала внимательно, но всё так же холодно. А когда бургомистр закончил, сказала ему одно слово:
— Ступай.
И больше ничего, а фон Гевен и не знал радоваться, что к старухе не позвали или печалиться, что Анхен так холодна.
Решил судьбу не злить, просить милости у благочестивой Анхен не стал, поспешил на двор к карете. И поехал домой, спать.
А вот Анхен долго ещё не ложилась, теперь её трясло. Нет, не руки как у бургомистра тряслись, тряслась вся она. И не от страха, а от злобы. И не было на этом свете никого, кого бы так ненавидела она, как пришлого рыцаря, что приехал сюда и рыскал тут.
Ульрика, верная подруга её, уже в ночной рубахе и простоволосая, сидя на постели звала её:
— Госпожа моя, полночь уже, придёшь ли спать?
— Ложись, покоя мне нет. К матушке пойду, спрошу, что делать?
— Из-за рыцаря того, божьего покоя нет?
— Из-за него. Будь он проклят.
— Ждать ли мне тебя?
— Нет, спи, — сказал Анхен, вставая с лавки. — Я у матушки надолго, разговор непростой будет.