"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)
— Понял, вызову его.
Недолго пришлось им ждать, пока на пороге не появился мужик. Был он невысок, пузат, носил грязный фартук. Как увидел их, сразу признал, кинулся было обратно, да Сыч взял его. Повалил наземь, стал натягивать мешок ему на голову. А мужик стал орать, что есть сил:
— Марта, Марта, стражу зови. Убийцы явились! Иоганн, беги за стражей. Где вы там? Сюда, бьют меня! Стражу зовите!
При том он так яростно отбивался, что пришлось Ёгану помогать. Вместе с Сычом они надели на мужика мешок, и от души охаживая его кулаками, уложили в телегу. И поехали на лодочный двор. Тут он начал скулить.
— Чего вы, господа? Чего я вам? К чему? Что я совершил?
На что Сыч отвечал только пинками и ударами по мягким местам.
Привезли его и затащили в сарай. Лодочник только смотрел, видно побаивался такой суеты, но ни о чём не спрашивал, знать не хотел, что происходит на его дворе.
С Руммера сняли мешок, привязали его к доске так, чтоб руки врозь. Он притих, только глядел с опаской и не скули уже. Ждал, когда спрашивать начнут. Сыч его не заставил ждать:
— Узнал ты нас, значит?
— Узнал, господа, узнал. Чего вы меня сюда тащили, я бы там вам всё сказал.
— А купца этого узнал? — продолжал Сыч, кивая на Ёгана.
— Вот его не узнал. Вас узнал, вас разве забудешь, а этого господина не узнаю.
— Шлюха одна вчера его зельем опоила. Грудастая такая, с ним сидела.
— Ах, вы про Шалаву Вильму, была вчера, сидела с кем-то, знаю её, часто у нас бывает.
— А фамилия её как?
— Да кто ж у них, у шлюх, фамилии спрашивает. Её все так и зовут: «Шалава Вильма».
— Она с Гансом Хигелем в банде?
— Не знаю, Ганс Спесивый с ней часто бывает, а вот в банде ли они или просто милуются, не скажу. Не знаю того.
— А где Ганс живёт, знаешь?
— Нет, господа, клянусь, не знаю.
— И про Вилльму, конечно, не знаешь? — не верил Сыч.
— Про Вильму знаю, — вдруг сообщил трактирщик.
— Да? И где же? — Фриц обрадовался.
— В приюте живёт, у святой.
— Что за святая? Что за приют?
— Есть у нас приют, прецептория ордена святой Евгении. Вроде как послушницы там живут, а как монахинями становятся, или постригут их, или как там у них положено, так их в орден переводят, в монастырь куда-то. А пока это вроде приюта для непутёвых баб.
— Что за бабы непутёвые? — интересовался Сыч.
— Ну, девки порченные, которых родители из дома за распутство выперли, или жёнки от мужей беглые. Блаженные разные, все туда собираются, вот Вильма там и живёт.
— А что там за святая? — спросил кавалер?
— Старуха одна, что приют в стародавние времена основала, сама уже не ходит, лежит лёжмя, а все её за святую почитают. Народ прёт к ней за благословениями, а она и не говорит уже, только глазами зыркает, а к ней всё равно народ прёт. Чтоб хоть руку поцеловать, или даже хоть увидеть.
— Месяц назад, у тебя, в твоём трактире, останавливался купец с того берега, звали его Якоб Ферье. Помнишь такого? — спросил кавалер.
— Господа хорошие, да откуда же, у меня таких проходимцев дюжина в день останавливается, и с того берега, и с этого, и что на лодках приплыли, и что на телегах приехали, город-то людный, разве всех упомнишь? — причитал Руммер.
— Не помнишь, значит? — переспросил Волков.
— Господи, да откуда, — продолжал трактирщик. — У меня голова кругом изо дня в день, кого тут упомнишь?
Слушал его кавалер и мало ему верил, скользкий был трактирщик. Не уж-то они так много тут купцов режут, что и упомнить не могут, сколько их было и откуда они. Нет, не верил ему кавалер.
А уж Сыча провести этот прощелыга и вовсе не мог. Сыч смотрел с ехидной улыбкой на Руммера.
— Врёт он, знает он, где Ганса искать, — на ухо Сычу сказал кавалер, — режь его, пока не скажет.
— Резать-то оно конечно… Да, вот я что подумал, — Фриц Ламме помолчал. — А может съездим в приют, поглядим, может там она, вдруг повезёт нам. Вдруг там её застанем. А этого резать всегда успеем, куда он денется.
Как всегда Сыч был прав. Волков глянул на Максимилиана:
— Лошади?
— Не рассёдлывал, господин.
— Так, где твой приют, говоришь? — спросил Сыч у трактирщика.
Глава 13
Вдоль забора сидели люди, хоть и не жарко было на улице. Богомольцы-паломники, что таскаются вечно по святым местам, старухи, хворые, увечные, бабы с детьми. Кто-то молился, кто-то ел крохи последние из тряпицы, кто-то кутался в лохмотья и дремал на ветру. У ворот стояла пара дюжин, в надежде, что пустят до святой. Люди слушали какого-то болтуна-проповедника призывающего каяться. Волков слез с коня, Максимилиан и Сыч распихали перед ним людишек, давая ему возможность пройти к двери. Ёган был при лошадях, монах, его тоже взяли, вдруг ведьму взять удастся, остался в телеге. Сыч рукоятью ножа начал стучать в красивую, крепкую дверь.
— Отворяйте, — орал он.
В двери распахнулось малое окошко, такое малое, только чтобы лицо было видно, и из него заговорил мужичок:
— Чего вы? Матушка почивает, принимать и благословлять не будет сегодня. Ступайте.
— Отворяй, говорю, кавалер Фолькоф желают поглядеть на ваш приют и поговорить с вашей главной, — продолжал Сыч.
— Говорю же, почивает она, приходите к вечеру, — мужичок попытался закрыть окошко, да Волков засунул в него руку и схватил мужика за одежду:
— Отворяй, не нужна мне твоя матушка, — грубо сказал он, — отворяй, или через забор перелезем, и кости тебе поломаем.
— Не велено, — блеял мужик, пытаясь вырваться.
А рука у кавалера была слаба ещё, и порезана вся, не удержал он его. Мужичок вырвался и сказал с достоинством:
— Не балуй. Говорю, не велено, так идите с Богом.
Кавалер глянул на Сыча, кивнул головой: «Давай».
Сыч понял и сказал Максимилиану:
— Подсоби-ка.
— Чего вы удумали? — мужик через окошко пытался увидеть, что там делают эти люди.
— Сейчас-сейчас, — обещал ему Сыч, — сейчас узнаешь, что мы тут удумали, когда кости твои хрустеть будут.
— Открывай по-хорошему, последний раз прошу, — строго сказал кавалер.
И мужик вдруг согласился. Сказал:
— Открываю, супостаты вы.
Лязгнул засов, Максимилиан толкнул тяжёлую дверь, вошёл и грубо отпихнул мужика с прохода, за ним вошёл Сыч и поднёс мужику к носу кулак:
— Я тебе, — пообещал он.
— Да чего вы? — бубнил мужик.
— Кто таков? — грубо спросил Фриц Ламме. — А?
— Михель Кнофф я, — представился мужичок.
— Привратник?
— И привратник, и истопник, и дворник тут.
А Волков же шёл в дом, Максимилиан спешил за ним, они поднялись на пару ступеней, отворили дверь и вошли в большую залу. Тут был камин нетопленый с печкой, окна под потолком стеклёные, длинный, чистый, свежескоблёный стол. За ним две молодых женщины, в одинаковых платьях и чепцах лущили фасоль. Они с удивлением уставились на вошедших мужчин.
Привратник Михель Кнофф семенил за Волковым и говорил просяще:
— Господин, не надобно вам сюда, тут приют бабий, тут мужчинам недозволенно. Тут почитай монастырь.
Волков остановился, глянул на него и спросил:
— Кто тут старший?
— Так-то матушка, но она скорбна болезнью, а ей помогает благочестивая Анхен. Она тут все дела и ведёт.
— И где она? — спросил кавалер.
И тут что-то изменилось вокруг. Словно света больше стало, или тепла в прохладном зале прибавилось. Изменилось всё вокруг, словно солнце вышло и греет всех, и светит на всех. Всё другое стало. И услышал кавалер за своей спиной красивый женский голос:
— Здесь я, добрый господин.
Он обернулся и увидал прекрасную, по-настоящему прекрасную, молодую женщину. Была она свежа, чиста и лицом и одеждой, из-под накрахмаленного чепца смотрели на Волкова огромные глаза цвета дождевой тучи. Серые-пресерые. А ликом она была такой, каким ангелы должны быть. Благочестивая Анхен потупила взор и присела низко. Волков тоже ей кланялся. И Сыч кланялся, а Максимилиан, стоял истуканом, рот разинув, смотрел на неё.