"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

Это было про него.
Кто-то буркнул ей, что-то неразборчиво. И кавалер услышал, как кто-то идёт к нему, старается не шуметь. Не стал ждать, смысла не было, хоть и горели глаза его огнём, но он знал куда бить. Шаг от стены, выпад: сверху, справа-вниз, влево. Пустота. Ещё быстрей, шаг вперёд, выпад: сверху, слева-вниз, вправо. И… попал, очень хорошо попал, так что брызги на лицо, липкие, горячие — кровь. Вой чей-то, матерщина, грохот. Кот-то стонет на полу, хрипит.
Два шага назад, нашёл стену, стал к ней спиной, меч вперёд.
— Говорила же вам, говорила, злой он, — орёт ведьма, — убейте его.
Волков слушает, а в комнате все шевелится, но не топают сапогами, люди что-то делают, готовятся его убивать, но без слов, в покоях тихо, только кончается кто-то на полу, хрипит тяжело. Подскуливает противно. Волков, хоть и слеп, и глаза горят, а усмехается. Рад, что хоть одного разрезал.
— Скалится он пёс, — визжит баба, — делайте уже, делайте!
А ему лишь ждать осталось, слушать и ждать. Но он так и ничего не услышал. Прилетело что-то, или подошёл к нему кто, кавалер не понял. В общем, ударило его по голове, словно доской какой, или лавкой. В правый угол лба. Да так, что ноги у него подкосились. И тут же кто-то ударил по руке с мечом. Не удержал он меча, выронил, а сам завалился на стену, стал сползать по ней. Опять его били по голове, пытались бить, почти не попадали, колья все об стену стучали. Кто-то навалился на него, схватил крепко, воняя по-мужски, прижал его, а кто-то справа ударил ему в левый бок ножом, да видно дурень был, в бригантину бил, бригантина удар выдержала. А у бившего рука по ножу скользнула, сам себе он руку своим же ножом и располосовал, завыл, нож выронил. Звякнуло железо. А тот, кто схватил его, сопел, старался, стал тоже ножом тыкать, в горло рыцарю метил, да рыцарь по стене сползал вниз, руки тянул вверх, голову прикрыть, мешал убийце, тот и попадал ему раз за разом то по голове, то по плечу, то по руке. Никак толком достать не мог. А к Волкову тем временем и разум вернулся, вспомнил он себя, потащил из сапога стилет свой. И пытаясь закрыться левой рукой от ударов, сам ударил снизу вверх. И не попасть не мог. Может и не сильно, не глубоко, но стилет воткнул в мясо. Кровь потекла сверху ему на правую руку по стилету. Человек зарычал и отпрыгнул. А кавалер хоть всё ещё слеп был, но уже хоть дышать мог, а то задыхался в объятьях этого мужика. Выставил стилет вперёд, стал левой рукой шарить по полу, меч искать.
— Убейте вы его, — шипела озверевшая баба, — шваль, олухи, слепого убить не можете что ли?
— Сама иди, убей, — зло отвечал ей грубый мужской голос. — Гавкаешь, сука, только под руку.
— Уходить нужно, — говорил другой.
— Убейте его, ублюдки, — не успокаивалась ведьма. — Не убьёте его — пожалеете, — орала баба. — Пожалеете. Все пожалеете.
— Кровь у меня идёт, — отвечал ей мужик.
— Уходим, всё, — закончил дело повелительный грубый голос.
Загремели шаги к выходу, ведьма все материла мужиков, уходила тоже, кого-то потащили прочь из комнаты.
А Волков всё не мог найти меча на полу. Боялся, что врут, что не ушли, что сейчас вернутся и снова ударят по голове. И тогда добьют точно. Но в коридоре уже шумели другие люди, кто-то звал хозяина. Но кавалер не опускал стилета, пока не услышал знакомый голос:
— Боже мой! Господин, вы ранены. А Сыч? Что с Сычом?
— Максимилиан? Ты?
— Да, господин. У вас кровь на лице.
— Я ничего не вижу.
— Да господин, я сейчас позову монаха.
— Меч!
— Что?
— Где мой меч? Смотри на полу, я уронил меч.
Шло время. Максимилиан, что-то делал, но Волков ждать не мог, хоть резь в глазах и проходила, но голова трещала изрядно, и тошнило его сильно. Он встал, не пряча стилета, стоял, держась за стену:
— Ну? Нашёл меч? Где ты там?
— Нет, господин, не нашёл, вашего меча тут нет.
— Твари, — он помолчал, пережидая приступ тошноты. — Твари, они забрали мой меч. Посмотри, что с Сычом?
— Господин, Сыч, кажется жив! — обрадованно сказал молодой человек.
 
— Мама моя, — услыхал кавалер характерный говор Фрица Ламме. — Святые угодники, они что, меня убили?
— Нет, — отвечал Максимилиан, — башку тебе разбили, но крови не так много, как у господина.
— Они ушли?
— Сбежали, но вы одного убили.
Волков стоял у стены и их почти не слышал, пол раскачивался под ним. А рука стала настолько слаба, что маленький и лёгкий стилет удержать не смогла. Он выпал звякнув об пол.
— Брат Ипполит, — кричал Максимилиан надрывно, — Брат Ипполит, сюда беги скорее.
— Что? Тут я, — отвечал ему монах.
Ещё какие-то люди, что-то говорили, но совсем издалека, из темноты. Их слов кавалер уже разобрать не мог.
  
Глава 12
 
Он и позабыл, что совсем недавно был слеп. Открыл глаза. И словно песка в них с размаху кинули. Зажмурился привыкая. Снова открыл. И жёлтыми пятнышками из темноты — они. Волков лежал в телеге тепло укрытый и смотрел на небо в звёздах. Глаза слезились, и рассмотреть эту пыль на небе он не мог, но он знал, что это звёзды. Голова болела, его тошнило, но не сильно. На голове за правым ухом что-то дёргало и саднило. И вся одежда под бригантиной была липкой. Стёганка пропитавшись кровью липла к коже, там, где рубахи нет. Старое, забытое уже чувство.
Монах и Максимилиан разговаривали, искали двор лодочника, в темноте сыскать не могли. Сыч тоже принимал участие в их разговоре, говорил им, где искать, но больше ныл и бранился их бестолковости, боялся, что слепым останется. Донимал монаха разговорами о лечебных глазных мазях. Волков подумал сказать ему, что уже видит немного, но не смог. Вернее говорить не хотелось совсем. Как-то тяжко было. И за ухом саднило, а вот лоб почти не болел.
Нашли, наконец, лодочный двор, цепной пёс разбудил лодочника.
Тот, малость, испугался, увидав телегу с ранеными людьми, но потом он и баба его стали помогать. Принесли тряпок чистых, грели воду, носили со всего дома светильники. Помогали вытаскивать Сыча и кавалера из телеги. Косились на Ёгана. Думали что мертвец, пока тот не стал буровить, что-то в пьяном сне.
А Сыч ныл и причитал, молил Бога, чтобы зрение вернул, пока монах ему не сказал:
— Хватит тебе уже, господин уже прозрел.
— Экселенц, вы уже видите? — с надеждой спрашивал Фриц Ламме.
— Вижу, — сипел кавалер, усаживаясь на табурет.
— Хорошо видите? — не отставал Сыч.
— Оставь господина, — строго сказал монах, — он изранен, ему сейчас не до разговоров. Прозрел он и ты прозреешь.
Монах осветил лицо Волкова, заглянул в глаза и ужаснулся:
— Господи, сохрани, Пречистая Дева.
— Что? — спросил кавалер.
— Красные все глаза, белого нету, ни одной кровяной жилы целой нет, я для вас с Сычом мазь сделаю, и капли сделаю.
— Когда? — тут же интересовался Сыч.
Но монах его проигнорировал, он осматривал голову кавалера:
— Лоб шить придётся? — спросил Волков.
Жена лодочника опрятная, спокойная баба, теплой водой и тряпкой смывала засохшую кровь с лица и шеи кавалера.
— Лоб пустое, — монах оглядывал его со всех сторон, — он у вас крепкий, два стежка и всё, а вот голову придётся шить, как следует, у вас её до черепа разрезали за ухом, от макушки и до шеи.
Теперь кавалер понял, откуда у него столько липкой крови за шиворотом.
Видно достал один из ударов ножа, что сыпались на него сверху.
— И руки тоже зашивать надобно, — продолжал брат Ипполит. — Тут стежок, и тут стежок, всё шить придётся. И на правой руке, вот тут, шить надобно. А эти порезы просто смажем.
— Экселенц, как же вас там кромсали-то? — Спрашивал Сыч. — Как вас не убили?
Волков этого не знал, и ответить не мог, не до похвальбы ему было сейчас. Плохо ему было. Но за него ответил Максимилиан:
— Господин одного из них убил, располосовал от плеча до пуза, а ещё и ранил кого-то. Я когда по лестнице к покоям шёл, так вся лестница в каплях была. И коридор.