"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Всё сделаем, экселенц, — оскалился Фриц Ламме, — уж не забудет.
Баба смотрела на Волкова с лютой злобой, а когда он повернулся, она плюнула ему в след, непреклонная. А Сыч стянул её с лавки и пнул в бок. Стал одежду с неё срывать. Баба стала биться, выкручиваться. Помощники кинулись ему помогать. Может и не хотелось им больше этой бабы теперь, да разве откажешься, когда господин велит.
Волков остановился и подозвал Сыча к себе:
— Как закончите с ней, в подвал её отведёте, ко мне придёшь.
— Да, экселенц.
— Палку мне хорошую найди, крепкую.
— Найду, экселенц, — обещал Сыч.
Он проводил рыцаря до двери и запер её за ним.
Вернулся и рассказал о неприятном деле святым отцам, рассказал всё, как было, кроме того, что оставил сегодня Магду Липке с Сычом и его помощниками, оставил умышленно, в назидание. И о том рассказал, что дело с наветом решено, писарь и три бабы виноваты, сам писарь и деве бабы вину полностью признали, а одна, зачинщица, злобствует, и вины не признаёт.
Он готовился к тому, что отцы в ужас придут, от того, что горожане в насилии палача обвиняют, а отцы не пришли в ужас. Были спокойны. Не поверили они горожанам. А отец Николас сказал:
— Так всегда и бывает. Коли у осуждённой есть покровители, так они, греха не боясь, всегда противодействуют.
— Да, так всегда и бывает. Не впервой нам, — заверил отец Иоганн.
— Завтра вынесем приговор поутру, — сказал Отец Иона, — хворь моя, слава Богу, отошла, сила во мне есть, вынесем приговор праведный. Послезавтра проследим о его исполнении, поглядим казнь, в обед помолимся, а после обеда и отъедем дальше.
— Казнь? — удивился кавалер.
— Так не до смерти конечно, серебро возьмём, а все виновные будут кнутом биты у столба, — сказал отец Иоганн успокоительно.
— Языки, — добавил отец Николас.
— Ах, да, — вспомнил отец Николас, — конечно. Ещё усечение языка за навет положено.
— Усечение языка? — вслух думал Волков. — Немилосердно, как бабам да без языка?
— А по-другому нет сил бороться со злоязычием, — говорил отец Иона, вздыхая тягостно, — у нас на пять доносов — четыре навета.
— Клевещут людишки друг на друга, хотя клевета и большой грех, а всё равно клевещут, — соглашались святые отцы.
— А вы молодец, — хвалили его попы, — с делом быстро управились, и мятежников усмирили.
— Будем писать отцу Иллариону, что довольны вами, господин рыцарь, — говорил отец Иона, изнывая в ожидании обеда. Глазами ища мальчишку, что кушанья подаёт.
А время уже подошло, им стали подавать еду на стол. Волков заказал себе еду, как положено — постную.
В плохом настроении после простой еды, он валялся раздетый и босой на своей кровати, опять читал письмо от отца Семиона. Когда пришел Сыч и постучался в дверь, Волков велел войти, не вставая с кровати, он спросил:
— Просьбу мою исполнил?
— Всё сделал, как вы просили, теперь эта паскуда, нас до гробовой доски не забудет, — ухмылялся Фриц Ламме. — Мы её по очереди в зад имели, рот ей завязали, чтобы не орала, так она выть стала и глаза таращила так, что они чуть не вывалились, она едва не обделалась, от натуги, а мы от смеха чуть не померли…
Он бы и дальше рассказывал свои весёлые истории, да кавалеру надоело, он перебил его:
— Я не про то тебя спрашивал, я спросил, ты палку принёс мне?
— А, вы про палку? — догадался Сыч, показал ему крепкую узловатую палку. — Вам с ней ходить неудобно будет, лучше состругать удобную. С перекладиной.
Кавалер встал с кровати, взял у Сыча палку, взвесил её в руке и остался ей доволен. Ни сказав не слова, он врезал Сычу, да так крепко и скоро, что тот и увернуться не успел.
— Ох, Господи! — заорал тот.
А Волков стал бить его, бил сильно и приговаривал:
— Руки опустил, я сказал, опустил руки. Пёс шелудивый, паскудник, стань ровно.
Он бил его по ляжкам, по рёбрам, Фриц Ламме поднимал руки, что бы защититься, тогда кавалер замирал с поднятой палкой и говорил снова:
— Я сказал тебе руки опустить.
 
Сыч послушно опускал руки и получал страшный удар по левой ляжке, от которого его всего продёргивало, и он кривился, силясь не заорать.
Он сгибался, и получал палкой по боку так, что дыханье у него сбивалось. А кавалер не успокаивался, особенно когда вспоминал, что Сыч ещё и к Брунхильде ходил, от того ещё больше бесился.
Он отбил ему ноги, и руки, и спину, и бок, отбил ему всё, только по башке не бил, и остановился, когда Фриц Ламме просто не мог уже стоять, и упал на пол. Скрючился на полу, и трясся от боли и напряжения, а по щеке его текли беззвучные слёзы. Он тяжело дышал, словно бежал долго.
Кавалер поставил ему на спину ногу и спросил:
— Знаешь, за что?
— За бабу эту старую. Паскуду Липке.
— Значит, знаешь.
— Знаю, экселенц, — хрипел Сыч. — Простите. Не знаю, как так произошло, меня эти двое…
— Не ври! Не смей мне врать! — он опять замахнулся палкой, да бить не стал. — Не они тебя подбили, а ты их.
— Да, экселенц, простите.
— Считай, что простил, но если ещё раз меня так подведёшь, на прощение не надейся, сдам тебя родственникам, пускай тебя оскопят и повесят.
— Спасибо, экселенц.
— Убирайся.
Волков откинул в угол палку и лёг на кровать, стал только успокаиваться, да полежать ему не пришлось, в дверь постучали.
— Кто?
— Брюнхвальд, кавалер.
— Входите, Карл.
Брюнхвальд вошёл в комнату, был он при оружии, доспехе и со шлемом в руке.
— Господин кавалер, наша корпорация просит вас быть сейчас у северного выезда из города.
Волков сел на кровати по полному доспеху всё сразу понял:
— Братский суд?
— Братский суд, — кивнул Брюнхвальд.
Когда солдаты Брюнхвальда шли сюда, в Альк, никакого барабана у них Волков не видел, может в обозе везли. Но сейчас барабанщик бил в барабан, когда они с ротмистром приблизились. Волков был в полном доспехе и в шлеме, Брюнхвальд тоже. За ними ехал Максимилиан, вёз штандарт кавалера, он и Ёган были в одежде с гербом и в цветах Волкова.
Барабан забил дробь при их приближении.
Всадники остановились на пригорке.
— Стройся! — орал сержант.
Солдаты строились, а сержант пошёл к всадникам, скользя по грязи. Подойдя, он низко поклонился и заговорил:
— Добрый рыцарь, Иероним Фолькоф, которого все зовут Инквизитором, наша корпорация, что живёт у стены на вашей земле в городе Ланне, просит у вас прощения, за то, что два балована из наших рядов, устроив проказу, взяли силой бабу, без вашего дозволения, чем и подвели вас. Так же и подвели нашего ротмистра. Корпорация наша наказала мне просить вашего прощения. Шкодники будут наказаны, как полагают все воинские корпорации: будут наказаны братским судом. Считаете вы, Иероним Фолькоф, рыцарь по прозвищу Инквизитор, что братского суда будет достаточно для прощения?
Он замолчал, ожидая слов кавалера. Тот выдержал паузу и громко, чтобы все слышали, сказал:
— Считаю.
Сержант повернулся к солдатам:
— Добрые люди, кавалер считает, что братского суда будет достаточно.
Солдаты загудели и застучали оружием о доспехи.
— Стройся в две шеренги, — орал сержант.
Он, было, уже пошёл к солдатам, но Волков его окликнул:
— Сержант!
— Что, господин рыцарь? — он остановился.
— Не усердствуйте, — негромко сказал кавалер.
Сержант молча кивнул и побежал к солдатам.
Барабан бил сигнал «строиться».
Солдаты построились в две шеренги, разошлись на четыре шага и встали лицом к лицу. В руках у них были прутья толщиной в палец.
Два солдата, те, что были помощниками у Сыча, уже скинули рубахи, стояли босые, только в одних портках.
К одному из них подошёл сержант и ещё два солдата, сержант протянул ему небольшую палку, солдат взял её. Потом двое его сослуживцев встали плечом к плечу, провинившийся вздохнул, глянул на всадников и поклонился им.