"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Господин мой, — начал он громогласно, — а что ж люди ваши в конюшнях моих спать собираются что ли?
Кавалер хотел ответить, что в покоях им спать дорого будет, но хозяин трактира продолжал:
— А лошади ваши на моём дворе стоять будут, платить за них вы собираетесь, а навоз кто будет убирать? И подводы ваши ещё место всё заняли. И солдатня ваша костёр жечь собирается, дрова у меня воруют, а то у кого же. Других-то дров тут нет. Как всё это считать будем?
Говорил он не то что бы дерзко, но неучтиво точно, почти как с ровней.
Волков уже хотел осадить наглеца, да не успел, за него Ёган заговорил, стал вровень с мужиком, он и сам был не меньше его и говорил тому с ехидцей:
— Ты бы, дядя, прежде чем лай поднимать, хоть узнал бы, кто у тебя на дворе стоит, а то не ровен час, в трибунал тебя потащат за грубость твою и неучтивость.
— Чего? — бурчал хозяин трактира, но уже не так, что бы совсем неучтиво.
— Чего-чего, того, — встрял в разговор Сыч, — перед тобой, дурья башка, сам кавалер Иероним Фолькоф, рыцарь божий, Хранитель Веры и охрана Святого Трибунала Инквизиции.
Если имя кавалера, может, и не произвели на трактирщика впечатления, то последние слова он явно отметил. Повернулся к столу, за которым сидели попы, и поклонился им, на этот раз так, как подобает, низко. Отец Николас благословил его святым знамением и улыбался благосклонно.
А отец Иона увидел мальчишку трактирного и поманил его к себе:
— Сын мой, а подай-ка нам колбасы, есть она у вас здесь?
— Есть, господа. Кровяная, ливерная и свиная, и сосиски есть. И бобы, и горох есть. Что нести вам?
— Вели повару, — говорил отец Иона, — пусть пожарит нам кровяной, нарежет кругами, и что бы с луком жарил, и лука не жалел. И пиво принеси. И хлеба.
Тут к монахам подошёл сам хозяин Фридрих, ещё раз поклонился и сказал:
— А будет ли достойна святых отцов свиная голова к их столу, печёная с чесноком, мозгами и кислой капустой.
— Достойно, достойно, — кивал отец Иона, и остальные отцы вторили ему согласно. — Путникам в тяжком пути сие очень достойно и полезно.
— Сейчас подадим. И пива подадим самого тёмного, — обещал хозяин.
— Трактирщик, — окликнул его Ёган, — а господину моему надобно кресло, чтобы у очага сидеть.
— Сейчас вам принесут, — обещал трактирщик уже совсем другим тоном.
— И ванная на завтра, ему раны греть, — добавил брат Ипполит.
— А к креслу подушки ему дай, — добавил Ёган.
Хозяин поджал губы, но перечить не посмел, поклонился только.
У кавалера то ли от тепла, то ли от мази монаха начала сходить боль в ноге. А ещё он порадовался, что не пришлось ругаться с трактирщиком самому, не ровня он ему. Пусть со слугами его лается.
Он сидел у очага, в кресле с подушками, и ел, Ёган ему помогал, еда была отличной, а пиво тёмным и крепким.
И тут не дождавшись, когда он с едой покончит, к нему подошёл один из младших монахов-писцов протянул бумагу:
— Вам, господин, завтра после рассвета нужно будет зачитать это на самом большом рынке и у самой большой церкви. А потом нужно будет найти бургомистра или старосту и вытребовать нам большое здание, и что бы жаровни с дровами были. И дров что бы побольше. Коли сами прочесть не сможете, я пойду с вами.
Волков, вытер рот и руки салфеткой, бросил её Ёгану, взял бумагу, прочитал быстро, что в бумаге писано было, и сказал:
— Нет нужды в тебе, сам прочту.
Монах пошёл за свой стол есть свиную голову, а кавалер сказал слуге:
— Пойду спать, помоги раздеться, а потом скажи трактирщику, что бы будил нас на рассвете.
Морозным утром, сразу после рассвета, они приехали на рынок. Хоть и недозволенно решением магистрата верхом на рынок въезжать, никто не посмел их остановить, мало того, от бургомистра пришёл мальчик с трубой, обещал, что бургомистр и сам придёт. А потом стал, что есть сил, дуть в трубу. Так звонко дул, что Сыч морщился, обзывал его дураком, а мальчишка всё равно дул, чтобы люди собрались.
Люди собрались во множестве, стали вокруг них, стояли, тихо переговаривались в ожидании плохих новостей. И тогда кавалер развернул бумагу и, что есть силы, громко стал читать:
 
— Честные люди Алька и гости, те, кто ходит к причастию и верит в непогрешимость Папы, я, рыцарь божий, Иероним Фолькоф, велением архиепископа Ланна, да продлит Господь его дни, прибыл сюда, чтобы сопровождать Святой Трибунал Инквизиции и карать ересь и колдовство. И говорю всем от лица Святого Трибунала. Пусть те, кто занялся с Сатаной, читал чёрные книги, ворожил во зло другим или себе в добро, и те, кто отринул от себя Святую Церковь нашу и впал в блуд реформации, пусть придут до завтра, до конца обедни, к главному в городе храму Господню, и пусть раскаются. И тогда прощены будут. И лёгкой епитимьей искуплены будут. А коли они не придут и не раскаются сами, то взяты будут неласково и держать их будут в железе, и над ними будет учреждено расследование. И епитимья будет им нелёгкой. Так же! Коли честный человек города, кто знает про тех, кто знается Сатаной, или чтит недобрые книги, ворожит и подлости праведным людям колдует, так пусть про того придёт и скажет до конца обедни, что завтра. И тому будет десятина от имущества злого человека. Так же! Кто скажет про того, кто хулу на Церковь и Папу говорил, или говорил и подбивал на иконы плевать, и не чтить святых отцов, кто других склонял к подлости ереси, кто про такого скажет завтра до конца обедни, тому будет десятина от имущества злого человека. Да пусть так и будет от имени Господа.
Кавалер снял подшлемник и перекрестился. За ним крестились и Брюнхальд, и Максимилиан, и Ёган, и Сыч, и даже мальчишка-трубач быстренько осенил себя, раз уж все крестятся. А за ними стали креститься и все люди на рыночной площади, стягивая с голов уборы.
— Где у вас тут главная церковь? — спрашивал Ёган у ближайших мужиков. — Нам ещё там читать надобно.
Те услужливо указывали нужную сторону и предлагали проводить.
Они поехали к церкви, а люди на рынке не расходились, с трепетом и благоговением говорили о Трибунале, говорили о колдунах и еретиках. Стали вспоминать слова, что говорил рыцарь божий, и о его щедрых посулах, и думать, кто у них в городе есть такой, за кем Трибунал мог приехать. Люди вели себя смиренно и чинно, не то, что до приезда Трибунала. Никто не лаялся, не грозился, и торговались все без ругани. Тихо стало на рынке.
У церкви читать сам бумагу он не стал, ещё на рынке охрип, отдал её Максимилиану. Мальчишка предал штандарт кавалера Сычу, чтоб держал, сам взял бумагу и стал читать громко и звонко, так что люди стали из храма выходить смотреть, что происходит. Волкову нравилась, как он читал. Максимилиан уже дошёл до посулов, когда кавалер увидал хлипкого человека в мехах, в чёрных чулках на худых ногах, и дорогих туфлях, и в берете. Человек торопился к ним, скользя по льду дорогими туфлями. За ним, также скользя и чуть не падая, торопился второй человек, не такой богатый, как первый. Второй нёс кипу бумаг и переносную чернильницу с перьями. Первый остановился в пяти шагах от всадников, кланялся, не зная, к кому обратиться.
— Что вам угодно? — спросил Волков, отвечая на поклон, но не так что бы уж очень вежливо, и с коня не слезая.
— Моё имя Гюнтериг, — заговорил человек в мехах, — я бургомистр и голова купеческой гильдии города Альк.
— Моё имя Фолькоф, я рыцарь божий и охрана Святого Трибунала.
— Очень рад, очень рад, — кланялся снова бургомистр, но в лицо рыцарю не смотрел, на коня смотрел, будто с ним разговарвал. — Я так понимаю, что вы сюда приехали чинить дознание.
— Да и от вас нам потребуется место, место хорошее, для проведения дознаний.
— А аренду… — начал было Гюнтериг.
— Нет. Никакой аренды Святая Инквизиция не платит, — пресёк эти разговоры Волков. — Мало того, холодно у вас, нужны будут жаровни и дрова. Дров нужно много. Святые отцы-комиссары не любят мёрзнуть.