"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Дай мне кошель, — сказал он, указывая на комод.
Она подала, он не глядя запустил в него руку, и, не считая вытащил кучу мелочи, меди и мелкого серебра, протянул ей. Марта схватила деньги, прижала к груди, поклонилась.
— Ступай, я спать буду, — сказал Волков.
Но она стояла, не уходила.
— Чего? — спросил кавалер.
— Господин… — она волновалась.
— Ну чего тебе?
— Боюсь, госпожа Брунхильда теперь меня погонит, — наконец произнесла она.
— Не бойся, — обещал Волков, — не погонит.
Она не уходила. Не верила.
— Ступай, говорю, не погонит, не жена она мне.
По правую руку от архиепископа сидел его канцлер, приор брат Родерик. По левую — аббат монастыря Святых Вод Ердана и казначей курфюрста брат Илларион. Напротив архиепископа сидел сам викарий Себастиан, нунций Святого Престола, глаза и голос Папы. А рядом с ним, сидел мирской господин, в дорогих одеждах и золотых перстнях, которого пригласил приехать на совет сам нунций, и был это не кто иной, как бургомистр и голова городского совета свободного города Ференбурга магистр Шульц. Так же за большим столом, покрытым драгоценной красной скатертью, сидело еще почти двадцать важных персон, двое из которых были воинского сословия, а остальные все князья церкви: аббаты и епископы. Все, кроме епископа Вильбурга. Канцлер брат Родерик и его не обошел приглашением, да выслал его так, чтобы епископ Вильбурга непременно опоздал. Он и опоздал. Служки, разносили кубки из серебра, ставили их пред святыми отцами и мирянами, разливали вино драгоценное, поставили такой кубок с вином и пред нунцием, да тот, известный аскет, отверг вино, просил воды. Курфюрст подумал, что сей грубый жест ему в укор, назло, и еще больше невзлюбил нового нунция, уже думая, что предыдущий был не так уж и плох.
Потом приезжий викарий прочел короткую молитву, и все условности были соблюдены, медлить далее смысла не было, и брат Себастиан заговорил сразу о деле:
— Прискорбно говорить мне о том, но король и император длят распрю свою в благодатных землях, когда еретики и магометане рвут тела и души детей Истинной Церкви. И здесь и в странах южных.
— То воздаяние нам за грехи наши, — со скорбью в голосе отвечал курфюрст.
— Верно-верно, — соглашался нунций и продолжал, — но долг Церкви по мере сил облегчать и так не простую жизнь детям своим.
— На том и стоим, — соглашался курфюрст. — Молимся за детей наших.
— Молитва великая сила, но мир наш несовершенен, и порой, кроме молитвы, надобен и металл презренный, чтобы люди добрые и сильные духом, не думали о пропитании семей своих и посвящали жизни свои и силы свои сохранению Столпа веры нашей, Святого престола. И я со смирением прошу ваше Высокопреосвященство, принять участие в святом деле этом.
Курфюрст насупился и молчал, конечно, он знал, зачем приехал нунций, но не думал, что он заговорит о деньгах вот так вот сразу. Он взглянул на казначея, как бы давая ему слово, и брат Илларион, человек тихий и спокойный заговорил:
— Казна земли Ланна — пуста, только что императору было дарено сто семьдесят лошадей, война с еретиками опустошила нас.
— Неужто такая богатая земля и тридцати тысяч не соберет? — не верил нунций, начиная с завышенной суммы.
Архиепископ только усмехнулся, а казначей продолжал:
— Тридцать тысяч? Да мы и пяти не сможем собрать, текущие долги земли — сорок шесть тысяч, мы задолжали содержание своим добрым людям уже как за четыре месяца.
— Святой Престол рассчитывал на славную землю Ланн, — продолжал гнуть нунций. — Последний раз вы слали серебро после пасхи, а сейчас уже Рождество миновало, может брат Илларион изыщет хотя бы двадцать тысяч.
— Казна пуста, — со смиренной тихостью говорил брат Илларион. — И коли нет в ней серебра — так нет его, и не появится оно пока таможенные сборы не придут, а придут они лишь по окончании зимы, а с мужиков подати и с земель налог так и вовсе осенью будет, а то что приходит от города, то даже и текущие наши нужды не покрывает, а то что с храмов идет, то мы вам сразу высылаем, присутствующие здесь отцы не дадут мне слукавить, люди поиздержались, торговли нет, ремесла только военные процветают, храмы нищими и страждущими наполнены, казначеи храмов жалуются мне о скудости своей, могу письма их показать у меня их тома уже. Святые отцы, — он обвел рукой присутствующих, — будут свидетелями моими.
 
Отцы кивали, соглашаясь со скудостью своей, но не рьяно и молча, никто не хотел встревать в распрю между курфюрстом и папой. Бог его знает, как еще все обернется. И то было мудро, ибо нунций был тверд и влиятелен, и он продолжал давить на курфюрста:
— Неужто нет в такой богатой земле людей, что помогут курфюрсту серебром, слово вашего высокопреосвященства стоит дорого, по слову вашему ссудят вас любыми деньгами.
— Долгов у меня и так без меры, да и слово Престола куда весомей моего, — отвечал архиепископ, едва не переходя приличия, — может Престол возьмет денег у щедрых людей, а я к осени, даст Бог, что-нибудь соберу под слово его. И пришлю.
У курфюрста начинало ломить пальцы на ногах, подагра ела их, видно от вина, или от этого нунция, да простит его Господь. Он искал для ног удобного положения, и пока находил, но он знал, что это ненадолго.
А викарий брат Себастиан, словно и не посланник Папы, а посланник сатаны, продолжал гнуть свое:
— Знаю, знаю я о бедственном положении всех земель, что лежат рядом с землями еретиков, да все еще тешу себя надеждой, что изыщет земля Ланн деньги, чтобы помочь папе, ибо долг отцов церкви на плечах своих держать Престол святого Петра.
— Так и держим мы по мере сил, — тихо говорил брат Илларион.
— Значит, сможете собрать помощь, хотя бы пятнадцать тысяч? — не отставал нунций.
— Так разве что вы посуду мою возьмете, — уже теряя терпение, отвечал архиепископ, — и скатерти мои, и утварь из кафедры моей и митру и посох мой тоже, и одежду мою, может так престол будет доволен?
В зале повисла тишина, это был уже открытый вызов. И нунций, глядел на архиепископа в упор, и принимал его:
— Скорблю я, — чуть помедлив начал он, неотрывно глядя на архиепископа, — вижу в земле вашей оскудение, и оттого видно и устои слабнут. Видел я в главном храме вашем стоит драгоценная рака, что взята у хозяев без спроса их. Вот и честный человек из города Ференбурга сидит тут со мной, о том он вам жаловаться хотел.
Бургомистр Шульц встал, поклонился, и произнес:
— Люди города Ференбурга в слезах просит вас вернуть святыни, и покарать вора, который разграбил город, пользуясь тем, что язва опустошила его. Вор Фолькоф пограбил арсенал, главный собор города, казначейства и многие дома. Убил многих добрых горожан и пожег их жилища. О том мы написали письмо императору, союзнику нашему.
— Вот как? — притворно удивился архиепископ. — А я слышал, что город грабили еретики. А кавалер Фолькоф побил их и отнял у них добро из арсенала.
— Богу так было угодно, что часть граждан города нашего впали в ересь, — продолжал бургомистр, — и император о том знает. И курфюрст Ребенрее, в чьих землях лежит наш город, тоже это знает. И они, какие ни есть, а люди наши. А он их бил во множестве и грабил.
Хоть и не нравился Волкову отец Семион, но был он не глуп и правильно сделал, когда отдал большой кошель золота, треть того, что отняли они у колдуна, казначею архиепископа брату Иллариону. Брат Илларион это помнил, и, как и всегда тихим голосом, который все слышат, он произнес:
— А дозволено ли мне будет напомнить, что среди убитых еретиков был и сам Якоб фон Бранц, из рода Ливенбахов, коего Карл Оттон четвертый, курфюрст Ребенрее считал своим личным врагом, а Святая Церковь называла бичом Божим.
Ни нунций, ни бургомистр не нашлись что ответить, а архиепископ спросил удивленно:
— Вот как, наш кавалер Фолькоф убил кого-то из Ливенбахов?
— Так говорят, монсеньор, люди, что с ним были.
— Ну что ж, то похвально, но грабить церкви разве дозволено ему, — наконец сказал нунций.