"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— Нет, — отвечал кавалер, — чумного доктора я порубил на куски, чумной доктор был труп, которым управлял этот демон.
— Так это вы убили чумного доктора? — глаза Брюнхвальда еще больше округлились.
— Пришлось, он и его пара болванов на меня напали. Когда я был один.
— Да вы прямо рыцарь из баллад! — произнес Брюнхвальд безо всякой иронии. — Даже самые смелые из моих солдат бегали в нужник, когда этот визгливый выродок прыгал по крышам рядом с цитаделью.
— Любой бы стал рыцарем из баллады, если бы какая-нибудь вшивая нечисть зарезала бы под ним коня за сто талеров.
— За сто талеров?! — ужаснулся ротмистр.
— Да, конь был славный, — вспомнил Роха. — Редкой красоты.
— Да, я взял его после дуэли у одного из рыцарей курфюрста Ребенрее.
— Да зачем же вы ездили на таком коне, и тем более поехали на нем сюда?
Волков только вздохнул в ответ, а что он мог сказать, разве только то, что любил он покрасоваться. И считал, что, раз он теперь рыцарь, то и конь у него должен быть подобающий.
Они как раз подъехали к воротам винного двора, Брюнхвальд поднял руку и звонко крикнул:
— Колонна, стой на дороге! Отдыхать, оружие не складывать. Лошадей не распрягать.
И добавил, поворачивая в ворота:
— Хочу взглянуть, как будет коптить ваш колдун.
Все было готово, Сыч руководил делом и костер вышел такой, какой и нужно. Волков слез с коня, кинул поводья Егану. Брюнхвальд с коня тоже слез. Прошелся, разминая ноги, дошел до скулящего и кутающегося в дерюгу колдуна Зеппельта. Встал рядом, помахивал стеком, разглядывал его. И сказал:
— Да, фон Пиллен такого не выпустит. А ну, говори, мерзавец, ты чуму сеял по городу? А? Это ты был визгливым доктором?
— У-у-у-у, — завыл Ханс-Еоахим Зеппельт, — я не приму причастия, я не раскаюсь.
— Он даже не раскаивается! Какой упорный! — почти восхитился Брюнхвальд. — А по голосу я его узнал, да, такой же был мерзкий голосок у доктора.
— Дайте мне епитимью, — ныл колдун, — без епитимьи не приму причастия.
— Чего он хочет? Спросил ротмистр.
— Хочет, чтобы я наложил на него епитимью, а он будет молиться и каяться, — сказал отец Семион, подходя и протягивая кавалеру бумагу. — Тянет время.
Волков взял бумагу, стал читать, и, прочтя, приказал:
— Перо мне.
Когда ему брат Ипполит подал перо и чернила, он подписал бумагу, и громко сказал, так, чтобы слышали все:
— Более черной души, чем ты, я не видал, трибунал святой Инквизиции признает тебя виновным. Ты чернокнижник и колдун, ты осквернял мертвых, ты попирал законы церкви и законы человеческие. Я, Иероним Фолькоф, рыцарь Божий, беру на себя суд, потому как тут нет других судей, и приговариваю тебя к сожжению. Раскайся в прегрешениях своих, и прими причастие.
— Нет, нет, я не приму причастия, положите на меня тяжкую епитимью, — захныкал колдун. — Мне надо помолиться.
— К дьяволу, ты свои грехи и за три жизни не замолишь, — сказал Волков. — Капитан Пруфф, велите своим людям тащить его на костер.
— Да, господин кавалер.
Тут же пара солдат подхватила колдуна под локти, стали ставить его на ноги, но тот не вставал, только завывал протяжно. Тогда к ним на помощь пришли еще два солдата, они потащили толстяка к костру, с того валилась дерюга, обнажая белое уродливое в страшных красных волдырях тело, а они тянули его по камням, а еще он и обгадился от ужаса перед предстоящим. Жирное рыло его заливали слезы, глаза были выпучены. И орал при этом, визжал так, что слышно было на милю вокруг:
— Дайте мне помолиться, дайте епитимью, не приму причастия, не приму, то грех вам. Грех ва-а-а-ам.
А солдаты встали было, оглядывались на кавалера, ждали, что он скажет, а тот ничего не говорил, молча глядел на колдуна, и они снова тащили его, морщились и тащили. Поднимали, ставили на костер боясь перемазаться в его кровь из разодранной кожи, в гной из его огромных прыщей и в его фекалии, которые продолжали литься из колдуна. Они кривились, привязывая его к столбу. А Ханс-Йоахим Зеппельд, еще недавно бывший владыкой мертвого города, визжал, не преставая:
 
— Не приму причастия без епитимьи и покаяния, то гре-е-е-ех вам, грех вам всем, все прокляты будете, за то, что душу мою погубили.
— Да нет у тебя никакой души, сжег ты ее давно, отдал дьяволу, — заорал Волков, который уже не мог выносить его визг. — Говори, примешь причастие, раскаиваешься?
— Нет! Нет! Не приму, будь ты проклят, будь ты проклят, — визжал колдун. — Будьте вы все прокляты!
— Ты никого не можешь проклясть, проклятые проклясть не могут, — в ответ ему крикнул кавалер и двинулся к костру. — Сыч, огня мне.
— Господин, — семенил рядом с ним отец Семион, — а колдун-то прав, — говорил он негромко, — нельзя без причастия, то грех.
— За свою жизнь, — начал Волков, беря у Сыча факел, — я убил не одного человека, кто-то умирал сразу, без причастия, молитв и раскаяния. Кто-то стонал от боли и тоже умирал без причастия, а кто-то ругался пред смертью, последними словами меня материл вместо молитвы, и я не помню ни одного, кто бы успел причаститься. И среди них были достойные люди, а уж этого, — он подошел к костру, — я отправлю в ад, где ему и место. И будь, что будет.
Он остановился и снова крикнул:
— Эй, ты, гнилая душа, вот тут наш поп волнуется за тебя, ты будешь причащаться?
— Нет, — заорал колдун, — нет. И то грех вам будет.
— Катись к своему хозяину, — сказал кавалер и поднес факел к мелким щепам.
— А-а-а-а-а, — снова заорал Зеппельт, — буду, буду причащаться, раскаяться хочу. Дозвольте раскаяться.
— Да поздно уже, — сказал Волков, не отнимая факела, он хотел покончить побыстрее с этим делом и убираться из города.
— Не поздно, — вдруг произнес отец Семион, и осмелился отвести огонь от костра.
Волков не ожидал такой наглости и только уставился на попа:
— Умом тронулся, обнаглел? — только и смог проговорить кавалер.
— Господин, мы тут уже многие законы нарушили, — тихо заговорил монах, — а теперь вы пытаетесь совершить и грех, да еще и на глазах многих, кои могут и показания против вас дать, случись разбирательство.
— Какое еще разбирательство? — удивился Волков.
— Не извольте сомневаться, разбирательство будет обязательно, с нас с вами еще за все это спросят, — продолжал отец Семион. — Мы взяли на себя смелость судить от лица инквизиции, права такого не имея, а зная, сколь могущественны ваши враги, глупо было бы думать, что они упустят шанс осудить вас, так давайте не дадим им лишнего повода, я причащу его, то времени много не займет.
Поп был прав, Волков опустил факел. Опять он был прав, кавалер подумал, что за все это его, действительно, спросят. А поп, тем временем, вооружился Святой книгой и символом веры, достал склянку с вином и хлеб для причастия. Подошел к колдуну, что был уже привязан к столбу и заговорил с ним. Он тихо говорил, колдун нудно выл, озираясь по сторонам со страхом и злобой. Волков боялся, что это будет тянуться долго, поэтому повернулся к солдатам и крикнул:
— Чего рты разинули, ждете пока еретики придут? Грузите оружие на свободные подводы, не успеем дотемна все вывезти, будем ночью возить. Ничего здесь не оставим.
Солдаты зашевелились, а кавалер сунул факел Сычу, и стал ждать, пока поп закончит таинство.
Отец Семион и рад был закончить побыстрее, да толстяк не спешил, он все говорил и говорил, признавался и признавался в страшных делах своих, вспоминая все новые и новые прегрешения. Уже вернулась партия людей, что уходили за город со вторым обозом, уже и загружены были почти все подводы, а колдун все не унимался. Говорил так что слюна на губах пеной становилась.
— Роха, — раздраженно позвал Волков.
— Да, я тут, — отвечал тот, подходя к кавалеру.
— Не жди, вези раку в лагерь, нечего лошадям простаивать, сгрузишь раку, останешься при ней, а подводы сюда отправишь.
— Эх, — сказал Скарафаджо, — хотел костер поглядеть.