"Инквизитор". Компиляция. Книги 1-12 (СИ)

— И сказал Господь: «По делам вашим воздастся вам». Так прими сын мой то, что заслужил!
И грянул хор, так красиво и торжественно, что Волков едва мог дышать от волнения. Кто-то подложил перед ним подушку красную, кто-то заставил его поставить на нее колени, хор снова смолк, а архиепископ стал читать молитвы над ним. Но он их не слышал. Склонив голову, и, глядя на богатые туфли курфюрста-архиепископа, он думал:
«Господи, со мной ли это происходит, не сон ли это»?
Он не знал, сколько это все продолжалась, и пришел в себя, только получив хороший удар по шее. И услышал слова архиепископа:
— И пусть удар сей будет последний, на который ты не ответишь.
И снова грянул хор, а его подняли с колен, перед ним поставили скамейку, он не мог понять для чего, пока одну его ногу, прислуживающий отец, не поставил на нее. Сам архиепископ во всем своем тяжелом облачении склонился перед ним и стал на его сапог надевать шпору позолоченную. Затем то же произошло и с другой ногой, солдат едва выстоял на своей больной ноге, пока курфюрст надевал на его сапог вторую шпору. Тут же один из прислужников снял с него пояс с мечом, и с молитвой понес его вокруг алтаря, обнес и передал меч архиепископу. И тот, также с молитвой, повязал его солдату. Потом его снова поставили на колени на подушку, а синьор города Ланна возложил ему на плечо свой меч и произнес.
— Отныне ты рыцарь Господа и брат наш.
Солдат встал и стоял, не шевелясь, а архиепископ целовал его двукратно, говорил, держа руки свои на плечах Волкова:
— Слышал я, что ты без комиссара инквизиции и без суда ведьму сжег.
— Я… нет… то есть, да… — растерялся Волков.
— Порыв души верный, но все должно быть по закону Божьему.
— Я… я… — заикался солдат.
— Пусть на гербе у тебя будет факел, — произнес архиепископ тихо.
Кто-то шепнул солдату сзади:
— Целуйте руку архиепископа.
Солдат стал на колено, даже боли в ноге не почувствовал, и поцеловал руку, а архиепископ поднял его и еще раз двукратно поцеловал и крепко обнял, после чего произнес громко:
— Братья-рыцари, свершите акколаду. Теперь это брат наш.
Волков стоял, как в тумане, а к нему стали подходить люди, крепкие, суровые, у кого лицо в шрамах, у кого фаланг на руках не хватало, они жали ему руку, называли имя свое и крепко обнимали, и целовали дважды, говорили:
— Рад, что вы теперь с нами, брат.
— Добро пожаловать, брат.
И еще что-то и еще.
Солдат, вернее уже кавалер, их имен не запоминал, не мог он в таком состоянии, что-то запомнить, он едва дышал от переполнявших его чувств, и глаза его были наполнены слезами. Их приходилось вытирать незаметно. И он не мог ничего отвечать этим заслуженным людям, обнимал их молча и крепко, никогда в жизни у него не было слез, даже когда за день, за один день, в проломе стены полегла треть его близких и друзей, его глаза не увлажнились, а тут…
Он и не помнил, как все закончилось, как стали расходиться добрые люди архиепископа, и священники и церковные служки, а к нему подошли его люди. Стали поздравлять его. У Брунхильды и Агнес глаза тоже были мокры. А Еган и Сыч ужасно гордились им. А вот Роха бурчал тихо:
— Пусть теперь рассказывает кому угодно, что он не ловкач и проныра. Чертов Фолькоф, ну ловкач… Рыцаря получил, чертов мошенник…
Пока новоиспеченный кавалер принимал поздравления своих людей, один неприметный монах принес ему бумагу.
Волков развернул ее и прочел:
«Сего дня, сего года Август Вильгельм герцог фон Вуперталь, граф фон Филенбург архиепископ и курфюрст Ланна даровал милость свою и произвел в рыцарское достоинство доброго человека, славного деяниями своими, который зовется Иероним Фолькоф.
Отныне доброго человека этого, должно всем звать Божьим рыцарем, кавалером и господином. И пусть так будет, и о том запись есть в разрядной книге славного города Ланна и герцогства Вуперталь».
У кавалера затряслись руки. Он еще раз перечитал бумагу и, взглянув на монаха, что принес бумагу, спросил:
— Какого еще Иеронима? Это ты написал?
 
— Нет, — отвечал монах и, указав на невероятно толстого монаха, что сидел в углу храма за маленьким столом, и писавшего что-то.
Волков быстро подошел к тому и тихо сказал:
— Перепиши немедля, я не Иероним, я Ярослав.
— А так вы из Эгемии, там у всех такие странные имена. Мне сказали Иеро Фолькоф, я думал, что вы Иероним, — заметил толстый монах, — а переписать нет никакой возможности, я вас и в разрядную книгу так записал.
— Яро, дурак, Яро, а не Иеро. Яро от слова Ярослав. Перепиши и в разрядной книге, — настаивал Волков.
— Сие и вовсе невозможно, исправлять в книге воспрещается.
— Вырви страницу и перепиши, — начинал злиться кавалер.
— А это уже преступление, — тряс жирным подбородком монах, — книга прошита и страницы пронумерованы.
— И что ж мне теперь делать? — спросил Волков, выходя из себя.
— Живите так, — не чувствуя опасности, небрежно предложил толстяк.
Не говоря больше ни слова, Волков влепил ему утяжеленную, звонкую оплеуху.
— Господь Вседержитель, — заныл монах, почесывая щеку и шею, — что ж вы деретесь в Доме Господа.
Кавалер молча спрятал бумагу в кошель и пошел к выходу. Он пришел в себя. Никаких слез в его глазах боле не было.
«Иероним, значит Иероним, зато кавалер», — сказал он про себя.
— Сыч, веди всех в трактир, скажи трактирщику, чтобы готовил большой обед на всех и пусть не мелочится, скажи, что дам ему талер, пусть будет свинина и вино, и пироги, и лучший сыр.
— Сделаю, господин, — обещал Сыч.
— Еган, ты со мной, — продолжил Волков.
— А куда мы, господин? — спросил слуга, помогая кавалеру сесть на коня.
— К художнику, мне нужен герб. Я тут недалеко видел вывеску.
Не успел он тронуться, как к нему подбежала Агнес и быстро заговорила:
— Господин, разреши мне в стекло заглянуть, сон мне был злой, тебя видела в нем.
Волков, поглядел на нее внимательно и с недоверием. Она уже давно не вспоминала про шар, но, видно, он ее не отпускал.
— Нужно ли? Мало ли снов снится.
— То вещий был сон, как явь. В нем вы были, сидели уставший, или раненый, а на вас монах смотрел.
— Монах? Наш монах? — спросил кавалер.
— Не наш, злой монах.
— Какой еще злой?
— Не знаю какой, на взгляд простой, а туфли у него как у богача, не сандалии и не деревяшки. И говорит он тихо и кротко, но опасен как змея.
Теперь кавалер уже не был так недоверчив:
— Злой монах, говоришь? — задумчиво переспросил он. — Ладно, возьми шар, погляди в него.
Агнес кивнула и бегом кинулась за другими людьми Волкова, что уже шли от собора в трактир.
— Ведьма она, господин, ох ведьма, — начал Еган, — я вот…
— Молчи, дурень, стоишь, орешь на всю улицу, — оборвал его кавалер. — Пошли к художнику.
Художник был беден и молод, Волков, оглядел нищий его дом и хотел уже уйти, но художник упросил его не уходить. Говорил, что нарисует герб на бумаге, и если господину рыцарю понравится, то и щит его разрисует.
Он был первый из посторонних, кто назвал Волкова «господином рыцарем». И «господин рыцарь» согласился. И не пожалел о том.
— Каков будет щит? — спрашивал художник и тут же начинал рисовать.
— Кавалерийский треугольник.
— Цвета: Один? Больше?
— Два. Голубой и белый, — отвечал кавалер, не задумываясь.
— Мудрый выбор, лазурь, серебро. Лазурь — небо, верность, честность. Серебро — благородство и чистота. Как рассечем?
— По горизонту, белый — сверху.
— Мех, пояса, перевязи?
— Лишнее. Коршуна, черного коршуна рисуйте. Одна колдунья звала меня коршуном.
— Господин, коршунов, орлов, кречетов и соколов на щитах много.
— Да? — кавалер на миг задумался. — А вороны часто встречаются?
— Нет, не часто, никогда не видел, прекрасный выбор, ворон символ мудрости и течения времени.