Эльфийский бык 2 (СИ)

Корова шла неспешно.
Она была горячей, а еще её словно облако силы окутывало, едва заметное, такое, что будь Бер посильнее, и не почуял бы.
— Потом, когда не стало, а дети выросли, он ушел. То ли к эльфам вернулся, то ли по миру странствовать. А коровы вот остались. Но дело не в них. Тогда Вельяминовы начали делать особый сыр. Синий, что камень аквамарин, что цвет васильковый, что… в общем, описание красочное. Там даже целая линейка, как я понимаю была, от разной степени зрелости и все такое…
Корова чуть прибавила шагу. И Бер с ней.
— И как сыры были на вкус?
— По семейному преданию, лучшие из лучших. Настолько хороши, что договором от тысяча четыреста тридцать третьего года продаваться могли только государю. И платили за них золотом по весу.
Бер прикинул нынешний курс золота.
— Ничего так…
— Рецепт считался утерянным. Все же, пусть тут и глушь, но и Вельяминовых порой задевало… в Северную войну досталось. При Наполеоне… при нем новую усадьбу и сожгли, считай, дотла. А с усадьбой сгорело многое. И семейные рецепты в том числе. И архивы частично. А что в памяти… память — вообще штука ненадежная. Маруся пыталась восстановить рецепт. Мы то вытяжки делали из василька, то лавандовые, то… получалось интересно, тоже хороший продукт, но не такой.
— Думаешь, получится?
— Думаю, рискнуть стоит. Правда…
— Что?
— Обязательства… мы должны выдавать ежемесячно определенный ассортимент и количество продукта. Иначе там такие штрафные, что… — Таська махнула рукой. — Кое-что, конечно, удается оставить… через одного старого партнера продаем. Он готов взять и больше, но… если выплывет, то выйдет нарушение договора. А там вплоть до конфискации. Земли в залоге. Сам понимаешь.
Коровы шли неспешно, но все же впереди показался лазурный край поля. Ишь ты, даже переливается все, дразнит оттенками синевы, напоминая о море…
— Красиво, — сказала Таська руку убирая.
— Красиво…
— Ну, дальше сами дойдут, а там посмотрим. Если получится…
— Получится, — Бер протянул руку. — Вот увидишь, все обязательно получится. Или я не я буду. Так, ты там еще что-то про трактор говорила? Который реставрировать надо. Отведешь?
Оно, конечно, раньше Бер цветы бы подарил.
Или конфеты.
Но что-то подсказывало, что конкретно в данном случае с трактором оно куда вернее, чем с конфетами.
Князь Кошкин отложил папку с очередным отчетом, чувствуя в себе преогромное желание отправить эту папку, если не в камин, коих в кабинете не наблюдалось, то хотя бы в окно. Окно, благо, было. Он даже поглядел на него, мысленно представляя, как папка вылетает и расправляет кожаные крылья, рассыпая стопку белоснежных листочков. Затем вздохнул, ибо мусорить нехорошо, а уж отчетами — тем паче, и открыл папку, поставивши на последнем из листочков визу.
Вот…
Занимается всякой ерундою. И главное, в державе все на диво спокойно, чему бы порадоваться, и Кошкин радуется, но как-то не совсем искренне, что ли. Ощущеньице, будто его запихнули в этот кабинет бумажки читать и подписи ставить.
А ему…
Додумать не успел, поскольку дверь приоткрылась, пропуская князя Поржавского и отчего-то с цветами.
— Доброго дня, — в глубинах души шелохнулась надежда. Нет, не на катастрофу, конечно, но на некое событие, которое потребует немедленного присутствия Кошкина лично, на переднем, так сказать, крае.
— И вам доброго дня, — Поржавский улыбнулся во всю ширь фарфоровых зубов. Те были ровны и белы, и этой излишней ровностью да чрезмерною белизной ввергали в трепет.
Сам Кошкин стоматологов боялся прямо до дрожи.
С детства.
И глядя на слишком идеальные зубы потрогал левый нижний клык, который уж три дня как тихонько ныл, намекая, что некоторых встреч избежать нельзя.
— Спешу вот поздравить… — сказал Поржавский и корзинку на стол поставил, аккурат меж квартальным отчетом, заявками на оборудование и еще какой-то донельзя важной ерундой.
— С чем? — Кошкин покосился на корзинку с опаской.
Что-то он, кажется, упустил.
 
Не день рождения матушки… и не Ванькин вроде… и что тогда?
— Со свадьбой вашей матушки… конечно, понимаю, что ввиду… некоторых особенностей князя свадьба прошла тайно…
И подмигнул.
У Кошкина нервно дернулся глаз, что Поржавский явно принял за ответное подмигивание, поскольку улыбка стала шире и радостней.
— А…
— Не волнуйтесь, Его императорское Величество осознают всю сложность ситуации и потому… сделают все возможное, чтобы сохранить репутацию Софьи Никитичны…
Кошкин только и сумел, что кивнуть.
Еще и император.
Если Поржавского он бы послал с его домыслами, то… император?
— А уж как Её императорское Величество обрадуется… надеюсь, когда вся эта история закончится, вы устроите настоящее торжество… все же редкий момент… объединение родов столь важных для Империи…
— Каких? — поинтересовался Кошкин, вперившись взглядом в букет.
Корзинка была изящною, из соломки. Над ней поднимали головы цветочки белые и большие, вида незнакомого — говоря по правде, знакомы Кошкину были розы и еще лилии он мог отличить, но больше по запаху — над ними покачивались другие цветочки, синенькие. И еще третьи, четвертые, сплошь незнакомые, но на диво изящные. Завершая композицию в разные стороны топорщилась трава.
— Ну как же… — с легкою укоризной произнес князь. — Кошкины и Чесменовы… хотя, конечно… думаю, логичнее будет оставить двойную фамилию. Кошкина-Чесменова… или Чесменова-Кошкина. В любом случае, мои искренние поздравления…
Чесменов.
Стало быть, Чесменов… чтоб его…
— Ах да… подарок я велел отправить на дом… конфиденциально.
И удалился, оставив Кошкина наедине с цветами, мыслями и ноющим зубом. Правда, долго думать ему не позволили. Спустя минуту пиликнул селектор и секретарь осведомился:
— Павел Иванович, а куда цветы девать?
— Цветы?
Кошкин встал из-за стола, снял корзинку, намереваясь оставить её где-нибудь в приемной… ну, матушка… или скорее Чесменов, зараза… придумал очередную аферу и матушку втянул.
А теперь что?
Чесменова-Кошкина…
Какая, на хрен, Чесменова-Кошкина.
— Вот… — Кошкин хотел было сказать, чтобы цветы поставили куда-нибудь, желательно за пределами кабинета, но так и замер. Цветы… цветы стояли на полу, на стульях и креслах, на кожаных диванах, предназначенных для посетителей, на подоконниках, полках и везде-то, куда только падал взгляд. за цветочными горами скрылись и стол, и секретарь, явно растерявшийся.
— С самого утра несут и несут, — сказал он жалобно весьма. — С карточками, с поздравлениями какими-то… Павел Иванович, у вас праздник?
— Праздник, — мрачно произнес Кошкин, вдыхая насыщенный ароматами роз и лилий воздух. Не удержавшись, чихнул. — Вызови кого… пусть домой отправляют… хотя… да, пусть отправляют.
Там все равно который день пусто.
А он, оказывается, этой пустоте значения не придал, решивши, что матушка где-то задерживается или вовсе… да… она что-то там про подружку говорила.
Или про отдых в санатории?
Кошкин нажал кнопку вызова, но ровно затем, чтобы услышать, что абонент временно не доступен. Князь Чесменов тоже не ответил. И отчего-то эта обоюдная недоступность заставила напрячься куда сильнее странного подмигивания Поржавского.
Несколько мгновений ушло на то, чтобы вспомнить, с кем матушка приятельствовала.
— Пашенька? — серебряный голосок Есении Лопухиной зазвенел в ухе, вызывая отчего-то острый приступ зубной боли. — Ах, Пашенька… не ожидала я от Софьюшки такого!
Стало быть, правда⁈
— И главное, мы с ней беседовали как раз… мол, если ты позвонишь, чтобы сказала, что она на курорте! Я уж думала, завела себе любовника…
Матушка? Любовника?
Брови поползли вверх.
— … а она возьми да замуж! Просто чудо!
— Чудо, — ляпнул Кошкин первое, что в голову пришло.
— И за кого? Как ты вовсе допустил такое! Чесменов — еще тот женоненавистник… и главное, когда⁈