Свободная любовь

      Дори нагнулась, чтобы прочитать ценник на колыбели, и поежилась.
      — Это же ручная работа, — произнесла будто в защиту женщина. 
      — Мы просто ходим и смотрим, — вмешался Скотт. Дори покосилась на него, и он поднял бровь. — Разве не так?
      — Да, — неуверенно ответила Дори. — Да, мы только смотрим.
      — Если вам еще что-нибудь понравится, я буду у кассы, — проговорила владелица магазина.
      Когда она отошла и уже не могла их слышать, Скотт повернулся к Дори.
      — Надеюсь, ты не собираешься покупать ее?
      — Не знаю. Что-то в ней... она такая славная. — Она провела пальцем по внутренней стороне вырезанного сердца. — Я... Скотт, я чувствую любовь, которую вложил в нее мастер. 
      — Но хозяйка сказала, что она непрактична.
      — Практичность еще не все. Как она сказала, покупать антиквариат — это все равно что влюбиться. Здесь все решает сердце.
      — Триста долларов — весьма сердечная сумма. 
      Бросив на колыбель последний долгий взгляд, Дори пожала плечами и отвернулась.
      — Возможно, ты прав.
      Скотт обнял ее за плечи, как бы утешая.
      — Пойдем. Я хочу показать тебе открытку. 
      — Спустя несколько минут они зашли в магазин
      «Все для рукоделия», где узоры для вышивания украшали высокую елку, а ароматические свечи распространяли в воздухе запах хвои и пряностей. Под деревом были разбросаны игрушечные медведи разных размеров, все тщательно одетые в костюмы конца девятнадцатого — начала двадцатого века.
      Дальше стояла корзина, задрапированная коричневой тканью под нору в земле, и вокруг нее разместились десятки зайцев. Большие, средние и маленькие, белые, рыжие, коричневые, все с висячими ушами на розовой атласной подкладке. Мордочка каждого зайца имела свое особое выражение. Дори подняла небольшого рыжего зайца, одетого в комбинезон из хлопка с коленкоровой заплатой под хвостом. Его уши доставали до колен, на мордочке были веснушки и вышитая улыбка, такая перекошенная и простодушная, что невозможно было не улыбнуться в ответ. На нем был ценник в пятьдесят пять долларов.
      — Грабеж среди бела дня, — возмутился Скотт.
      — Это ручная работа, — пояснила Дори, читая ценник в виде морковки, свисающей с шеи зайца. — Посмотри! Каждому зайцу художник сделал индивидуальную мордочку.
      — Все равно это грабеж. 
      Дори прижала зайца к груди.
      — Я обниму его, поцелую и назову Джорджем, — поддразнила она Скотта.
      — Ты шутишь. Мы ведь собирались покупать подарки к Рождеству.
      — Это и будет рождественским подарком.
      — Зайцы вряд ли придутся по вкусу Аделине.
      — Это не для Аделины. Это для малыша.
      — Для ма?..
      Дори бросила на него сердитый взгляд.
      — Что случилось, мистер бухгалтер? Ты что, не можешь произнести это слово? Всего два слога. Малыш.
      — Дори, будь благоразумна, — сказал Скотт, пытаясь говорить шепотом, чтобы не привлекать внимания других покупателей.
      — Мне совсем не хочется быть благоразумной, — прошептала в ответ Дори. — Я не должна быть благоразумной. Я беременна. Матерям прощаются маленькие человеческие сентиментальные чувства. Ты глядел на колыбель и видел только кусок дерева. Я же видела в ней мирно спящего младенца. 
               Она сунула ему под нос зайца.
      — Ты смотришь на этого зайца и видишь только ценник в пятьдесят пять долларов. Я же вижу крошечные ручки, обнимающие его и таскающие за уши. Я вижу ребенка и зайца, лежащих рядом в кроватке.
      Вновь прижав зайца к груди, она потрогала его за уши и печально вздохнула.
      — Да, Скотт, я собираюсь купить Джорджа для моего ребенка. Нашего ребенка. Но я не собираюсь завертывать его в бумагу. Я посажу его в изголовье своей кровати, чтобы составить ему компанию до того времени, когда появится малыш. И я почувствую себя ближе к ребенку, когда буду обнимать зайца и разговаривать с ним.
      Она подавила рыдания.
      — Мне нужно с кем-то разговаривать, Скотт. Я совсем одна сейчас, потому что мой лучший в мире друг, словно страус, настойчиво прячет голову в песок и притворяется, что ребенка не существует.
 
      — Дори. Господи, Дори... — Он протянул к ней руку, но она увернулась и бросилась к кассе. Он нагнал ее, когда она встала в очередь, и сказал: — Извини.
      Напряженные плечи и крепко стиснутые губы выдавали сильное волнение, которое она пыталась скрыть.
      Скотт, чувствуя себя побежденным, выдохнул:
      — Прости меня, Дори. Позволь мне купить эту игрушку для... — Он все еще не был готов произнести заветное слово.
      Дори повернулась к нему спиной, по-прежнему крепко прижимая зайца к груди.
      — Это... Я хочу купить его сама, — произнесла она. — Это очень личное.
      — Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал он, признавая ее упрямство и уступая чувству независимости, которое было неотъемлемой чертой ее характера, так же как волосы, нос или пальцы на руках и ногах. — Если я тебе понадоблюсь, я буду в книжном магазине.
      Продолжая стоять к нему спиной, она молча кивнула. Он хотел коснуться ее, но побоялся, что в этой напряженной ситуации они оба могут потерять контроль над собой. Поэтому вместо того, чтобы положить ей руки на плечи, он спрятал их в карманы, плечом открыл дверь и вошел в магазин, где его приветствовал звон колокольчиков.
      Прошло пять, десять, пятнадцать минут, но Дори так и не присоединилась к нему. Наконец, обеспокоенный, он кивнул продавцу, давая понять, что не нашел ничего подходящего, и отправился на поиски Дори. Вместе с другими покупателями она стояла у края тротуара, наблюдая за тем, что происходило около особняка. Он приблизился к ней, встал за спиной и заглянул через плечо.
      На крыльце особняка пара в официальных свадебных одеждах викторианской эпохи стояла напротив священника в черной сутане. Сопровождающие веером расположились вокруг крыльца, словно яркие цветочные лепестки, а приглашенные на свадьбу гости рассыпались по лужайке, будто выпавшие из корзинки цветы.
      Скотт обеими руками обнял Дори за талию и непроизвольно вздохнул, когда она прислонилась к его груди. И трио расположившихся на крыльце музыкантов, словно только и ждали этого, заиграли свадебный марш Мендельсона. Скотт освободил одну руку, чтобы большим пальцем вытереть слезу у нее на щеке. Она улыбнулась и повернула голову, чтобы видеть его лицо.
      — Свадьбы всегда так сентиментальны. Стоящая рядом женщина подняла к носу платок и высморкалась.
      — И не говорите. Я всегда плачу, даже если не знаю тех, кто венчается.
      — Все так романтично, — заключила другая зрительница, обращаясь к своей спутнице. — Особняк, деревья, музыка.
      Скотт поцеловал волосы Дори.
      — Мороженое или едем домой?
      — Мороженое, — ответила Дори, и они направились к павильону с мороженым.
      Оставшуюся часть дня и за ужином они почти не разговаривали, а если и говорили, то не вспоминали сцену в магазине. Так продолжалось до поздней ночи. Они приняли душ каждый в отдельности, и Дори, ссылаясь на усталость, отклонила попытки Скотта заняться любовью, хотя и не протестовала, когда он положил ей руку под голову, и свернулась около него так, как обычно делала, когда они спали вместе.
      И лишь услышав ее ровное дыхание, когда она уже засыпала, он нашел в себе силы заговорить. Он назвал ее по имени, она теснее прижалась к нему и чувственно в полусне пробормотала:
      — Ммм.
      — Сегодня, — сказал он, — в Миканопи, когда ты наблюдала за свадьбой... ты... ты хотела, чтобы это происходило с тобой, правда?
      Серьезность, с которой он задал вопрос, заставила Дори проснуться. Ее глаза широко раскрылись в темноте спальни.
      — На свадьбе каждый мечтает об этом, — сказала она. — В этом прелесть и эмоциональная сторона события.