"Аратта". Компиляция. Книги 1-7 (СИ)
– Помолчи, слепень борзоязыкий! – сердито прервал его старик. – О каком частоколе ты твердишь? Ты напоил нашу землю кровью! Напоил допьяна! И что ж, думаешь, теперь из нее вырастут воины, как мухоморы после дождя? Посмотри, сколько из тех, кто пошел за тобой, не вернулись назад. Ты хочешь, чтобы и все остальные легли рядом с ними? Ты желаешь, чтобы арьяльцы пришли сюда и сожгли наши дома? Чтобы они засыпали солью раны нашей земли?
– Так что ж, – вспыхнул Учай, – вы станете ужами под пятой врага еще до того, как он придет сюда?
– У ингри нет врагов, – угрюмо сказал другой старейшина. – Мы не станем ни с кем биться. Ты поднял оружие, возмутив своими речами добрый люд. Ты – наш враг. Мы изгоняем тебя.
– Сами вы слепни, не видящие дальше собственного носа! – яростно заорал Учай, подавляя невольный ужас. – Я, только я – ваша единственная защита! Без меня вы ничто! Думаете, если вы отдадите арьяльцам все, что награбили в их лагере, они помилуют вас?! Только это, – он выхватил кинжал, и клинок его блеснул в тусклом мигающем свете лучин, – дарует крепкую защиту. В нем и право, и правда!
Старейшины ничего не ответили. Кряхтя, они начали разворачиваться спиной к Учаю.
– Ступай прочь! Ты изгнан, – гневно провозгласил седобородый Райну. – Тебя больше нет в роду Хирвы.
Он поднялся и нарочито медленно подошел к очагу, будто ожидая, что Учай бросится к нему в ноги, моля о пощаде. Зачерпнул горсть остывшей золы, поднес к губам… Сын Толмая видел, как старейшина шепчет слова, призывающие богов и предков забыть о том, что в роду Хирвы родился и жил Учай, сын Толмая. Вслед за Райну к погасшему очагу один за другим начали подходить и остальные старейшины.
Учай опасался такого исхода, но сейчас все леденело у него внутри от этих страшных слов. Он вернул кинжал в ножны и направился к двери. Злость и ужас душили его, ища выхода. Не выдержав, он повернулся на пороге и заорал:
– Я уйду! Но я еще вернусь, чтобы плюнуть на ваше пепелище!
– Прочь, чужак! Мы тебя не знаем!
Учай открыл ногой дверь и сбежал с крыльца.
Старший из дедов, подойдя к порогу, швырнул ему вслед горсть золы и, чтобы защититься от сглаза, трижды сплюнул на землю.
Пятеро молодых охотников ждали своего предводителя возле общинной избы.
– Что, что там? – наперебой принялись спрашивать они.
– Страх отнял разум у стариков, – презрительно процедил Учай. – Они гонят меня, потому что боятся смотреть дальше собственных ворот. Все они обречены. Я ухожу. Кто со мной?
– Мы идем с тобой, Учай! – в один голос закричали собравшиеся. – Веди нас! Отомстим арьяльцам!
Глава 2. Похищенные
Если отправиться утром вниз по течению Вержи через сырой, местами подтопленный лес, пробираясь сквозь густой осиновый и березовый подрост, то на закате выйдешь на длинный песчаный мыс, утопающий в зарослях камыша. Река огибает его, разливаясь довольно широко, и течет медленно, с трудом пробираясь через плавни.
На дальней оконечности мыса торчат из воды серые, замшелые мостки. Если встать там и покричать – рано или поздно из камышиной затоки появится лодка. Тут главное – не забыть, зачем пришел. Добродеи страх как не любят, когда их беспокоят понапрасну. Если обидятся – потом можно и шею себе сломать. Но если просьба названа и принята, то лодка понесет гостя на остров, который за густыми камышами темнеет посреди реки. Как раз на полпути между чуждыми, полными злых духов землями Холодной Спины и Кромкой, с которой срываются, падая в мир мертвых, воды всех рек, стоит Ивовая кереметь, словно на страже мира людей.
Остров служительниц Видяны делился на две неравные части: священную и жилую, где селились добродеи и могли заночевать те, кто приплывал к ним за помощью. В той части, что смотрела на закат, днями и ночами шепталась с рекой заповедная роща. Раскидистые березы, сплошь увешанные оберегами, полотенцами, яркой пряжей; старые ивы, опустившие свои длинные ветви в воду; темные липы – материнские древа, дом берегинь, которые защищают рожениц; обережные рябины, отгоняющие нечисть… В камышах вокруг видимо-невидимо птиц: утки, гуси и даже редкие в землях ингри птицы – лебеди. Кирья как увидела их – ахнула от такой красоты. Лебеди священные, к ним даже приближаться нельзя. Это птицы Видяны – верный знак, что и сама мать водяниц где-то рядом.
Заходить в кереметь нельзя было никому, кроме добродей. Войдешь без дозволения, духи взглянут на тебя недовольно – и все. Заболеешь, никакой знахарь не вылечит. А если хоть веточку сломишь – сразу рука отсохнет. Говорят, один хотел ветку оторвать, так у него сразу и руки и ноги отнялись. Так и лежал, слюни пускал, пока вконец не помер.
В жилой части острова стояли привычные длинные, приземистые дома под дерновыми крышами. Там обитали сами добродеи, их дети и внуки, воспитанницы, тетки и бабки. Кирья и не знала, что тут целое селение и все сплошь женщины! Среди детишек встречались мальчуганы, но только совсем малыши. Потом их, видно, отдавали в отчий род. Взрослым мужам постоянно жить на острове запрещалось. Рядом с избами стояли сенники, клети, навесы для сушеной и копченой рыбы – добродеи не только с богами беседовали, но и вели большое хозяйство.
Недалеко от ровного, поросшего травой берега, на котором сохли вытащенные из воды лодки, был огорожен загон для дойных лосих и жертвенного скота, который привозили просители. Впрочем, животных в жертву богам керемети приносили редко. Только на большие праздники или если просьба была уж очень непростой, резали козу или лосенка.
Верховодила всем в керемети Высокая Локша – властная, резкая женщина в годах, ровесница Кирьиного отца. Были на острове жрицы и куда старше ее, но главной считалась она. Локша не боялась ничего – ни людского гнева, ни чужой нечисти. Кирья как-то раз пригрозила ей, что вот вернется брат Учай из похода да придет за ней, – добродея лишь презрительно расхохоталась.
Впрочем, ладно вержане – те, может, и рады были, что Кирью с ее опасным даром забрали в кереметь. Но Локша не побоялась сделать своим врагом и Вергиза, Мазайкиного деда. Не каждый осмелился бы поссориться с тем, кого слушаются дикие звери и лесные духи. А Локше, казалось, не было до того никакого дела. Она проводила дни в привычных хлопотах, управляя своим небольшим поселением, совершая обряды и повсюду таская за собой Кирью. Ходила, звеня оберегами, и над ней, точно стая комаров, вились духи – от мирных и послушных до хищных, алчущих крови.
Волей-неволей Кирья, следуя за Локшей, узнавала много нового.
Что незримый мир совсем близко и может открыться в любой миг. Так что лучше заранее ведать, какие духи хотят зла, с какими можно договориться, а на каких можно попросту не обращать внимания.
Что у мужчины пять душ, а у женщины четыре и она всю жизнь ищет пятую. И, сама того не зная, призывает к себе души из-за Кромки – так и появляются на свет дети.
Что кукушка – это душа женщины, которая умерла родами, и теперь она вечно дите свое ищет, да найти не может.
Что пиво – любимый напиток леших и берегинь и оно вовсе не для того, чтобы хлестать его на посиделках, а чтобы поливать им корни священных берез.
Но больше всего Кирью поражало другое. Раньше она думала, что остров добродей – это их, рода Хирвы, кереметь, а дальше и человеческого жилья-то нет, только лес да край земли. Но как бы не так! Что ни день к полуденному берегу приставали лодки и в кереметь приходили люди, которые и одевались диковинно, и говорили чудно́. И все они тоже звали себя ингри! Положим, о ближних соседях, роде Карью, девочка знала – по большим праздникам они ходили друг к другу в гости, и покойный брат Урхо сватал оттуда невесту. Другое селение стояло у истока Охто, Медвежьего ручья, что впадал в Вержу за излучиной, выше Лосиных Рогов, но там никто из рода Хирвы уже давно не бывал.
А был еще род Эквы – огромный, из пяти деревень, что раскинулись вдоль болот по кромке Мокрого леса. Болотные ингри гордились своей прародительницей – Древней Голой Женщиной, а попросту лягушкой. Сказания утверждали, что на нее, отдыхающую на камне, некогда наступил сам Юмо. Смущенный своей неловкостью, Отец-Солнце пожалел бедняжку и вдохнул в шкурку свой огненный дух. Вот бы к кому пойти солнцепоклонникам-арьяльцам!