Венеция. Под кожей города любви

По дороге домой я смотрю на луну, висящую низко в небе. Сегодня она темно-оранжево-красная — полыхающий неон без намека на белизну. Мы долго стоим во дворике рядом с домом Стеф: происходит обычная церемония — Стеф и я уговариваем Мару и Бьянку подняться пропустить по рюмочке на сон грядущий. Девушки изображают нерешительность, они не хотят нас стеснять, это обсуждается. Наконец, по прошествии некоторого времени (хватило бы и половины его, чтобы уступить, соблюдая все правила приличия), мы вчетвером поднимаемся наверх.
В квартире у Стеф мы распахиваем балконные двери, наливаем себе портвейн со льдом и сидим, любуясь Большим каналом — безмолвным колышущимся мраком с дрожащими огоньками.
— О, между прочим, помните того русского красавчика? — спрашивает Мара. — Официанта? Он теперь работает в замечательном месте, ночном баре «Postali». Один раз он выглядел очень усталым. Я ему сказала об этом, а он отвечает: «Ах нет, видите ли, мне много о чем приходится думать, я все время думаю». Я говорю: «Да что вы, и о чем же это вы думаете?» А он отвечает: «Я думаю о сигаретах, о разных сортах сигарет».
Стеф, Мара, Бьянка и я обмениваемся разочарованными взглядами.
— Что ж, прощай, красавчик, — заключает Стеф.
— Да уж, бывает, покажется, что шкаф очень красив. А откроешь его, увидишь, что внутри, и больше не захочешь открывать, — говорю я.
— А знаешь, — обращается ко мне Стеф, — в Венеции сейчас появилось движение, началось это года полтора назад, когда мальчики из богатых семей уходят из дому, живут на улице с собаками, просят милостыню.
— Но почему?
— А просто так, без всякой причины. Из-за апатии. Социальной подоплеки нет никакой, — резко говорит она. — Они не антикапиталисты. Они клянчат у меня деньги, а я отвечаю: «Почему? Мы одного возраста. Вы можете работать».
— Они не больны. Нет никаких препятствий, которые бы помешали им работать, — добавляет Мара.
— Присмотришься к такому, а на нем джинсы «Дизель», новенькие кроссовки и мобильник, — говорит Стеф.
— И что они отвечают, если им откажешь? — спрашиваю я.
Она это показывает: угрюмо и небрежно пожимает плечами, словно так истомлена, что даже ответить лень.
Портвейн выпит, мы со Стеф провожаем Мару и Бьянку и выходим на короткую прогулку. На обратном пути нам попадается огромный черный чемодан с ярлычком авиакомпании на ручке. Он стоит посреди тротуара, хозяина не видно. Нам в голову приходят мысли о террористах. Окрестные дома погружены во мрак и тишину, поблизости нет ни одной гостиницы.
— Может, надо куда-то позвонить? — рассуждает Стефания.
— Возможно. В девяти случаях из десяти оказывается, что кто-то просто оставил часть багажа внизу, пока затаскивает наверх другие чемоданы. Но десятый-то случай из десяти… может, мы спасем мир.
На наше счастье, мы видим частного охранника, идущего по улице. Он в бежевой военизированной форме с множеством ремешков, пряжек и прочих атрибутов. Лицом он похож на русского: у него очень светлая, незагорелая кожа, полные изогнутые губы и толстый нос. Заметив нас, мужчина хмурится и делает вид, что спешит, он почти переходит на бег, втянув голову в плечи.
— Простите, синьор, — решительно окликает его Стефания. — Вы не знаете, кому принадлежит этот чемодан?
— Не знаю, — поспешно кричит мужчина в ответ, даже не взглянув на подозрительный чемодан.
— Не проходил ли здесь кто-нибудь в последние четверть часа, кто мог бы оставить…
— Не знаю.
— Что вы посоветуете сделать?
— Я не знаю! — кричит мужчина во весь голос, определенно подразумевая: «Мне дела нет до вашего чемодана, идите к черту».
Он удаляется, гордо задрав подбородок, но эхо его крика все еще блуждает по улочкам. Мы стоим и смотрим ему вслед.
— Почему он не остановился? — огорчается Стефания. — Ведь я же женщина!
— Этот тип не слишком-то похож на рыцаря, Стеф. Скорее наоборот.
В конечном счете звоним в полицейский участок, и полицейские радуются, что нашлось хоть какое-то дело. Они осыпают нас такими шумными благодарностями, что нам кажется: сейчас прибегут сюда наперегонки, а потом будут вальсировать, унося этот таинственный чемодан.
 
Съемная квартира освободится только через неделю, а пока я продолжаю жить в палаццо. Сплю в кабинете, на антикварной кровати-лодке. На улице тяжко, солнце после четырех такое же ослепительное, как в полдень. Венеция пахнет горячими солеными камнями. С балкона мне видны миллионы туристов на Большом канале. Разбитые и вымотанные уже к двум часам дня, они стремятся к воде, в изнеможении плюхаются на ступени, где они есть. Вода здесь как декорация, и благодаря ей все становится похожим на превосходно отрепетированную комическую пантомиму, даже перевозка преступника, которую я наблюдала из окна. Впрочем, это больше напоминало кадры из фильма Лукино Висконти: белый полицейский катер, охранники в мрачных синих униформах, осужденный в ярко-оранжевом, бросающемся в глаза арестантском комбинезоне. За полицейским катером следовал катер «скорой помощи», тоже оранжевый, в тон арестантской робе.
Иду прогуляться и обращаю внимание на поразительную женщину лет тридцати пяти. Высокая, как топ-модель, ноги бесконечной длины, ярко-алые туфли на шпильках, белая льняная мини-юбка и черная блузка. Женщина умильно болтает с крохотным терьером, а тот уселся на мостовую, постукивает хвостиком и горделиво смотрит на нее и на остальных пять сотен человек, которым они с хозяйкой перегородили дорогу. На Риальто я подсмотрела еще такую сценку: симпатичный ребенок в прогулочной коляске уронил игрушку, тянется, но не может достать. Пожилая, но безупречно ухоженная синьора, облаченная в траур, заметила, что игрушка упала ей под ноги, но просто переступила через нее, не глядя ни на игрушку, ни на ребенка. Она демонстративно высоко поднимает колени и сумку, избегая контакта с игрушкой, и идет себе дальше. При этом она не может удержаться от улыбки, а точнее, от мрачной торжествующей гримасы.
Я захожу в супермаркет «Billa» неподалеку от дома Стеф и покупаю разные продукты, ощущая себя местной жительницей. Подхожу к кассе и вижу, что ко мне направляется стройный парень, курносый, губастый, с приветливыми темными глазами и длинными волнистыми волосами медового цвета. Он неуверенно улыбается мне, словно сомневаясь, узнала ли я его. В руках у него огромный арбуз, а рядом идет его мама; она немолодая, в сарафане и тоже дружелюбно улыбается.
— Чао, Ренато, — небрежно здороваюсь я.
— Хелло, — отвечает он по-английски певучим голосом. — Ты остановилась у Стефании?
— Нет, ее родители в отъезде, и я сейчас живу у них. Симпатичный арбуз.
Он смеется:
— Ну да, весит, подожди-ка… — Ренато читает наклейку, — восемь кило!
— Здорово, — восторгаюсь я.
Мы потихоньку двигаемся вместе с очередью. Стоящая впереди женщина принимает меня — как приятно! — за итальянку и спрашивает, не присмотрю ли я за ее тележкой, пока она сбегает в зал за чем-то, что забыла купить. Я с большим удовольствием придерживаю ее тележку, как бы показывая, что имею к ней отношение.
— Посмотри на меня, — поворачиваюсь я к Ренато. — Я теперь настоящая венецианка. До такой степени, что другие венецианки даже доверяют мне свои покупки.
Он опять смеется. Какая же я обаятельная.
— Стефания говорила, ты скоро уезжаешь в Америку? — спрашиваю я.
— Да, на один год. Я буду там заканчивать учебу.
— Нервничаешь?
Длинный прерывистый вздох: «Все меня об этом спрашивают. И нервничаю, и нет».
— Волнуешься, но не боишься, а предвкушаешь…
— Да!
— Что ж, мне кажется, это отличная идея. Освоишь язык в совершенстве. Хотя, знаешь, английский у тебя и сейчас прекрасный.
Мать Ренато что-то говорит ему, потом мне, указывая на тележку.
— Нам надо подтолкнуть тележку той дамы, а то перед нами пустое пространство, — поясняет он.
— Так нужно? — спрашиваю я, как мне кажется позже, преувеличенно игриво.