Ротмистр Гордеев 3 (СИ)

Фрейзен со злостью смотрит на удаляющуюся фигуру.
— Вот каналья…
— Бросьте, поручик, не судите строго, тут любой струхнет до мокрых штанов, — остужаю порыв его злобы я.
— И вы? — недоверчиво округляет глаза он.
— И я. Что я не человек что ли?
— Даже не знаю, что вам и сказать…
Выстрел. Сухо щелкает боек револьвера — барабан пуст.
Торопливо перезаряжаюсь. Дрожащими пальцами засовываю латунные цилиндрики в воняющие кислым сгоревшим порохом каморы барабана.
Целюсь. В прорези прицела уже близкая фигура какого-то японского лейтенанта чуть впереди шеренги своих солдат с примкнутыми жалами штыков.
Выстрел.
Лейтенант заваливается вбок. Но его шеренга не сбивается с темпа. Разинутые рты выталкивают из себя бодрое:
'Сора но кумора мо ке: харэта
Хитокава такаки Фудзи но яма
Минэ но сираюки киюру то мо
Тэгара о татэси масура но
Хомарэ ва нагаку цукидзаран!'[2]
Делаю еще шесть выстрелов. Все, наган бесполезен.
Но есть брошенная сбежавшим рядовым винтовка. Хватаю её, передёргиваю затвор, патрон в патроннике, палец на спусковом крючке.
Ловлю в прицел очередного японца. Бац!
Японец, как ни в чем не бывало, прет на нас. Целюсь еще раз. Бац… Снова мажу.
— Поручик, у вашего бойца, что, винтовка не пристреляна?
— Не знаю, господин ротмистр, мне их придали из комендантской роты. Бог их знает, что там пристреляно, что нет.
Вот зараза!
Японцы уже в нескольких шагах от наших окопов. Неожиданно вскидывают свои винтовки к плечам и дают на ходу залп.
Пуля обжигает правое ухо. Шея сразу становится мокрой.
Фрейзен заваливается на спину — в его лбу наливается кровью небольшая дырочка входного отверстия.
Отвоевался поручик… Жаль, хороший бы из него мог выйти вояка, честный.
— Банзай! — вылетает с хрипом из разинутых ртов японцев!
Они сыплются в окоп, словно горох из перезревшего и лопнувшего стручка.
Втыкаю штык бесполезной винтовки сбежавшего бойца в ногу ближайшего японца.
— Получи, гад!
Штык сгибается, угодив в толстый суконный шов.
Твою ж мать!..
Отскакиваю назад, упираясь в стенку окопа, чтобы не быть насаженным в свою очередь на тык своего противника, перехватываю винтовка за ствол, как дубинку и обрушиваю приклад на желто-смуглое лицо японского солдата, превращая его в кровавое месиво.
Он валится на дно окопа, и я успеваю подхватить его винтовку, принять на штык очередного противника, пытающегося сразу после моего удара запихнуть обратно в распоротый живот осклизлые лиловые петли кишок.
Теперь есть пространство для выстрела, расстреливаю боезапас трофейной «арисаки» по врагам. Безбожно мажу в тесноте, спешке и суматохе боя. Но всё же пару противников удается вывести из строя.
В окопной тесноте бой превращается в кровавую суетливую мясорубку. В ход идут не только винтовки и сабли, но и кулаки и даже зубы. Выстрелов почти не слышно, лишь яростные крики сцепившихся противников, стоны, вопли боли, трёхэтажный русский и японский мат.
Трофейную японскую винтовку я давно уже бросил. Рублюсь шашкой и трофейным вакидзаси. Под ногами мертвые и раненые японцы и свои.
Ко мне пробивается Цирус.
— Командир, нам не удержаться. Окопы почти захвачены противником.
— Где ракеты?
— У меня в «сидоре».
— Доставай, Федя, и запускай. Я прикрою.
Пропускаю поручика к себе за спину. Шашкой парирую выпад японского штыка, сокращаю дистанцию и бью клинком вакидзаси в открытую тонкую шею противника. Густая струя алой крови из перебитой артерии ударяет мне прямо в лицо, на несколько мгновений лишая зрения.
Стираю чужую липкую кровь с век тыльной стороной ладони. Оборачиваюсь на Цируса, который возится с зажигалкой, чтобы отправить в небо первую зелёную ракету. Шипение короткого бикфордова шнура, хлопок и дымный след уходит в небо, чтобы расцвести там зеленым огоньком.
Цирус пытается подпалить огнепроводный шнур второй ракеты. Щелкает зажигалкой — сноп искр из-под колесика. И только…
В этот момент лежавший, казалось, мертвым на дне окопа японец, поворачивается и всаживает поручику свой штык в ногу. Рублю японца шашкой, но поздно. Галифе поручика стремительно пропитывается кровью. Он оседает на землю, привалившись к стене окопа.
 
За что хвататься прежде: за вторую ракету или за поручика?.. Ведь истечет кровью…
Выбор сделан.
Хватаю руку Цируса, нахожу на его бедре нужную точку, прижимаю.
— Держи, Федя! Крепко держи! Не отпускай.
Цирус пережимает артерию, пару минут подержит, а там перетяну ремнем. Нашариваю на земле зажигалку, чиркаю колёсиком. Сноп искр.
Где ты огонек? Ну! Где ты⁈
Есть! Трепещущий язычок плазмы теплится на кончике фитиля.
Бережно подношу его к запальному шнуру ракеты. С шипением и треском тот принимается, разбрасывая вокруг искры. Стремительно бежит к самой ракете. Хлопок. Второй зеленый огонек расцветает и повисает в небе.
Теперь можно заняться и моим замом.
Цирус побледнел. Грязный лоб в мелком бисере холодной испарины.
Стягиваю с него ремень, подсовываю под раненую ногу, делаю петлю, затягиваю крепко.
— Можешь отпускать.
А вокруг кипит бой. Остатки наших бойцов зубами, кулаками и штыками пытаются уменьшить шансы противника, а противник тем же средствами пытается увеличить свои шансы.
— Вашбродь, целы? — к нам хромает мой ординарец.
— Местами, Кузьма, местами… — скалюсь в ответ в кривой ухмылке.
— Satsu se![3]– раздается за нашими спинам.
Японский офицер — тайи, капитан, на наши чины, показывает на нас своим палашом двум рядовым с винтовками.
Рядовые бросаются выполнять приказ. Выпад первого я успевают парировать шашкой. Сталь сталкивается со сталью с такой силой, что высекаются искры. А вот выпад второго я не успеваю отбить вакидзаси. Штык с хрустом входит мне в левое бедро. Кажется, что он скрежещет по кости. Выдернуть штык солдат не успевает, бью его шашкой по левой руке, отсекая кисть.
Японец тонко верещит, роняя винтовку и вздымая к небу обрубок с хлещущей кровью. Скоробут, тем временем, расправляется с другим противником. Кузьма втыкает свой штык в грудь противника. На его счастье жало попадет удачно — не сгибаясь. Похоже, у японца задето легкое — он хрипит, на губах пузырится розовая пена.
— Shi ne, inu![4]– ревет тайи и пытается достать саблей Сокробута.
Скоробут успевает отскочить назад, но запинается о тело несчастного Фрейзена и падает на дно окопа.
Тайи с ревом ярости заносит свой палаш, чтобы пронзить моего верного ординарца. Забыв о раненой ноге, делаю выпад, пытаясь достать японского офицера своей шашкой.
И раненая левая подводит, подгибается, а мой клинок вместо того, чтобы войти в бок противнику, лишь распарывает ему мундир и слегка прорезает кожу. Но, благодаря мне и секундной заминке тайи, Кузьма, успевает откатиться в сторону от удара палашом неприятеля.
Противник разворачивается ко мне. Его клинок со свистом, словно блестящая молния проносится перед мои лицом. Кожей чувствую рассекаемый палашом японца воздух. А палаш, совершив пируэт в умелых руках японского капитана обрушивается на меня сверху.
Успеваю подставить свой вакидзаси. Левую руку почти отсушило от мощного удара противника.
Капитан ругается по-японски сквозь сжатые зубы и отводит свой клинок для удара мне в грудь.
Резкий свист с неба. Ни с чем не перепутать летящий снаряд. Это наконец-то бьют наши батареи по окопам. Грохот взрыва. В меня летят комья земли, упругий воздух бросает меня на стену окопа. И темнота…
[1] 'Путь длинною в 680 ри
(Мы проделали), отплыв от побережья Нагато
Уже 2 года (прошло), и когда
Мы представляем горы далекой родины
Чужое небо облачно,
А небо страны восходящего солнца ясно.
Если подумать о ее благе,
Человеческое тело эфемернее росы…'
Гвардейцы Есимиче поют известную гунка (военную песню) времен японо-китайской войны 1894–1895 года «Гэйсен».