Охотник (СИ)

— В бордель пойду, — фыркнула Вигдис. — Напьюсь, побью посуду, покусаю цепного кобеля и оприходую все, что не успеет убежать.
— Квартал не сожги. Пойдем, провожу, мало ли…
— Обойдусь.
— Нет. Ты не можешь сейчас плести.
Плести одаренный не может, только если истощен до крайности. Твою ж…
— Ты тоже не можешь.
— Вигдис, — окликнул Гуннар, протягивая руку. Да что такое, будто в кандалах.
Она протянула руку навстречу, и Гуннар заметил пятна крови на манжете. На рану не походило, больше смахивало на то, что она стерла несколько капель рукавом. Когда одаренный подходит к краю возможностей, носом идет кровь, давая знать, что пора остановиться. Если продолжает упорствовать — кровь идет горлом. Дальше — потеря сознания и, возможно, смерть.
— Чем бы это ни кончилось, — сказал Гуннар, глядя ей в глаза. — Спасибо. Я знаю, что ты сделала все, что могла.
Она сухо всхлипнула, подаваясь навстречу. Ткнулась лбом в плечо.
— Из-за меня…
Гуннар погладил ее по волосам.
— Нет. Из-за меня. Я сделал то, что считал нужным.
Она выпрямилась, снова провела рукавом по глазам.
— Иди домой, отдохни.
Она растерянно кивнула. Эрик опять обнял ее за плечи, выводя из комнаты.
— Все будет хорошо.
— Врешь.
Гуннару было все прекрасно слышно из-за неплотно прикрытой двери.
— Привираю. Я пошлю за тобой, если станет хуже, но, думаю, не сегодня ночью. Дать тебе с собой маковой настойки?
— Да я и так усну мертвым сном, едва голову до подушки донеся, — невесело усмехнулась она.
— Тогда я пошлю охранника проводить. И не спорь.
— Не буду. Спасибо. И, Эрик, если что-то нужно… Что угодно, хоть слезы единорога, хоть желчь девственницы, хоть мой труп… Что угодно. Я потеряла отца, потеряла брата, потеряла мать. Я не могу потерять и…
— Единороги-то в чем провинились? — буркнул Эрик и тут же сменил тон. — У меня все есть. Не хватает только сил и удачи… но это в руках Творца, а не твоих. Прости. Пойдем, провожу.
Гуннар закрыл глаза, вроде бы ненадолго. Очнулся, когда скрипнула дверь, снова входил Эрик.
  
Глава 2
 
— Когда ты перестанешь лапать всех женщин, до которых успеваешь дотянуться? — буркнул Гуннар Эрику.
— Я не лапаю. Я обнимаю друга, которому страшно и больно. Зря домой пошла, будет бродить по пустому особняку, места себе не находя.
Гуннар покачал головой: спорить не было сил. Но в то, что Вигдис будет рыдать в подушку, он не верил. Норов не тот.
Эрик коснулся его лба — ладонь показалось ледяной, и все же Гуннар едва не схватил его руку, чтобы придержать подольше, остужая пылающее лицо. Зачем здесь так натоплено? И зачем на целителе шерстяная накидка, в такую-то жару? Эрик придвинул к постели столик, накрытый белоснежным полотенцем, под которым угадывались очертания склянок и прочих лекарских штуковин, называния которых Гуннар не знал и не желал знать.
— Ты собирался рассказать, что со мной, — напомнил он, глядя, как целитель откидывает простыню и начинает осторожно снимать с живота пропитанное мазью полотно.
— Хребет цел.
Запоздалый страх холодом скрутился в животе — или дело было в том, что Эрик убрал часть повязок? Чем оставаться калекой, лучше уж сразу…
— Точно?
Он помнил, что тварь хлестнула его поперек спины, обернувшись вокруг поясом.
— Точно.
— Если нет, лучше добей.
— Да больно мне нужно врать! Сам говорил — не мальчик. Хребет цел, мышцы, правда, разъело, но это ерунда: подправил плетением, чтобы восстанавливались как надо, вырастут. Почки тоже целы… и на этом хорошее заканчивается.
— А плохое?
— Смотри сам.
Гуннар посмотрел и снова откинулся на подушки: разом закружилась голова и пересохло во рту. Конечно, человеческие кишки ему видеть доводилось, но не собственные же! Там, где прошлось щупальце — или как оно называлось — живота у него просто не было.
— И как они по дороге не вывалились?
Как друзья вообще смогли дотащить его живым до города? То, что он сам совершенно не помнит пути, неудивительно, наверняка в себя не приходил. Но оставался еще день пути, за который он должен был умереть.
 
— Кишки ж не напиханы как связка сосисок в мешок, — усмехнулся Эрик. — Барьером прикрыли и несли осторожно.
— А выглядит точь-в точь, будто напиханы. — Что за дурь в голову лезет, от жара? Какая ему разница, на самом-то деле?
— Нет, там все очень продуманно и красиво, Творец явно знал, что делал. Если действительно любопытно, потом на каком-нибудь висельнике могу показать.
— Не настолько любопытно.
Но сколь Гуннар помнил, вскрывать и изучать человеческие тела было строжайше запрещено. Или одаренным и тут закон не писан?
— Можно, если в стенах университета и не духовным лицом, — лекарь словно читал его мысли. — Объявлю лечебницу университетом, и вся недолга. Количество учеников закон не оговаривает.
— И будешь меня школярам показывать, — хмыкнул Гуннар.
Странное дело, но перспектива неминуемой гибели его не пугала вовсе. Отличная штука этот нездешний мак, только в сон клонит. Говорят, на севере растут грибы, которые воители тамошних племен едят, дабы преисполниться ярости и презрения к смерти. Интересно, если смешать то и другое? Захочется плюнуть в морду медведю, а потом, порубив его в ошметки, улечься спать прямо посреди крови и кишок и… Гуннар помотал головой — вот так, наверное, с ума и сходят, болтая обо всякой ерунде. Кстати, о кишках…
— Если говоришь, что мышцы — ерунда, срастутся, почему ты собрался меня хоронить?
— Потому что… — Эрик заколебался. — Насколько подробный ответ тебе нужен? И насколько честный?
— Собираешься сказать, что все будет хорошо и завтра я буду порхать небесным созданием?
— Сияющим и бесплотным? Я бы не назвал это «все хорошо».
Гуннар против воли фыркнул. Иллюзий по поводу собственного посмертия он не питал.
— Сейчас мне почему-то море по колено. Так что рассказывай, как считаешь нужным.
— Сейчас это говоришь не ты, а мак и лихорадка. — Эрик помолчал, подбирая слова. — Твари разъедают плоть, ты видел. И внутренности тоже. Тебе в живот тех существ попало довольно много…
— И кишки превратились в решето, — догадался Гуннар.
— Примерно так. Потом пришлось тащить тебя в город, и за это время содержимое кишечника…
— Говори прямо, я не девица: когда вы дотащили меня до лечебницы, в брюхе плавало дерьмо.
— Еще желудочный сок и немного желчи. Надо было, пожалуй, забрать образец того, что получилось, и подождать, пока не подвернется какой-нибудь дракон — наверняка и такую зверюгу бы положило.
— Драконов не бывает.
— Это ты так думаешь, — хмыкнул Эрик.
Он взял шандал на полдюжину свеч, склонился, внимательно вглядываясь во внутренности Гуннара и не забывая держать огонь так, чтобы капающий воск не попал ни в рану, ни на тело. Свечи а не светлячок, который обычно зажигали одаренные. Почему?
— По крайней мере, признаков омертвения сейчас не видно…
Разгибаясь, Эрик едва заметно пошатнулся, тряхнул головой — столик скрипнул, когда на него оперся здоровенный целитель.
— Дыры в кишках я заделал и брюшную полость отмыл. Но довольно много всосалось в кровь и сейчас травит тебя изнутри. И то, что осталось в кишечнике… срастить-то я его срастил, но заработать он пока не заработал… не тошнит, кстати?
Гуннар прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Мутило, но не так, чтобы срочно просить поганое ведро. Он помотал головой.
— Может, потому что мак… — задумчиво произнес Эрик. — Противорвотный.
— Пить хочется.
Лекарь кивнул, плеснул в кружку из кувшина.
 
— Очень медленно, самыми мелкими глотками, какими только сможешь.
Он приподнял Гуннару голову и поднес кружку к губам. Гуннар глотнул — и тут же выплюнул, расплескав.
— Что за дрянь?
— Мед, соль, и сода. Гадость редкостная, согласен, но так надо. Потом, когда поправишься, объясню, слишком долго…