Маньяки (ЛП)

Его хватка на моих руках крепнет, и не нужно быть гением, чтобы понять, что в этой клятве не было слов о "любить и беречь", "в болезни и здравии", но чего еще мне следовало ожидать? Джованни буквально только что поклялся считать меня своей женой, в любом неопределенном качестве, пока я не умру, и от этого осознания у меня в животе сжимается ужас.
Он отпускает одну из моих рук и лезет в карман своего смокинга, прежде чем снова вытащить ее. Тонкое золотое колечко лежит на его ладони, и он быстро надевает его мне на палец, прежде чем снова сжать мою руку.
Священник поворачивается ко мне, изогнув брови, молчаливо предлагая произнести мою клятву, но я прикусываю язык. Не то чтобы я собиралась придерживаться того, что вынуждена сказать сегодня, но я думала, что впервые произнесу эти слова, когда буду стоять перед любовью всей моей жизни — возможно, в конечном итоге я вышла бы замуж за одного из мальчиков, предполагая, что они смогут решить, кому из них достанется честь. Но это… я никогда не хотела участвовать в этом.
Руки Джованни сжимаются вокруг моих, и болезненный вскрик срывается с моих губ.
— Нужно ли напоминать тебе, что поставлено на карту, если ты сегодня облажаешься? — говорит он, и мои мысли тут же возвращаются к трем возлюбленным моей жизни в камерах замка. — Приступай к делу.
Я тяжело сглатываю, и одна слезинка скатывается по моему лицу, когда я смотрю на сотни членов семьи ДеАнджелис, собравшихся в церкви, и ни у одного из них не хватает смелости что-либо предпринять. Поворачиваясь к Джованни, я даю ему именно то, что он хочет.
— Я Шейн Александра Мариано…
— Моретти, — рявкает Джованни, его глаза сверкают огнем. — Шейн Александра Моретти. Это то, что указано в твоем свидетельстве о рождении, и это имя, под которым ты принесешь свою клятву. Начни сначала.
Рокочущий смех заполняет большую церковь, и звук эхом отражается от высоких потолков, когда унижение захлестывает меня. Я никогда не видела копию своего свидетельства о рождении, так что откуда мне, черт возьми, знать, что в нем написано? Сделав медленный, глубокий вдох, я начинаю сначала, мой тон наполнен густым, смертоносным ядом.
— Я, Шейн Александра Моретти, — выплевываю я сквозь стиснутые зубы, — беру тебя, Джованни Романа ДеАнджелиса, в законные мужья.
Еще одна слеза скатывается по моему лицу, и я отвожу взгляд, чувствуя себя абсолютно мертвой внутри. Проходит мгновение, прежде чем Джованни снова сжимает мою руку, отчего ее пронзает жгучая боль.
— Продолжай.
Я, блядь, не могу этого сделать.
Гнев захлестывает меня, и я вырываю руку из его хватки, срываю кольцо с пальца и бросаю его на пол, позволяя ему закатиться далеко под скамьи, чтобы его никогда не нашли.
— Пошел ты.
По церкви проносится ропот, и я ожидаю, что меня вот-вот ударят рукой по лицу или приставят пистолет к голове, но Джованни лишь улыбается с извращенным удовольствием. Он указывает на мужчину, сидящего в первом ряду, и протягивает к нему руку.
Парень ухмыляется и встает, прежде чем передать ему телефон и вернуться на свое место, поправляя при этом пиджак. Джованни не произносит ни единого гребаного слова, молча поворачивая телефон, чтобы показать мне экран, в его темных глазах светится смех.
Мой мир рушится, когда я смотрю на телефоне прямую трансляцию с игровой площадки парней. Я качаю головой, моя грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания.
— Нет, — кричу я, вырывая телефон прямо у него из рук, когда вижу Маркуса избитым и окровавленным, скрючившимся в углу своей камеры, а над ним стоит мужчина с пистолетом, направленным прямо ему между глаз.
Это разрывает меня на части, и когда я снова смотрю на Джованни, я знаю, что он без колебаний нанес бы последний удар, чтобы покончить с Маркусом. Он всегда был тем, кто бросал вызов Джованни, всегда была тем, кто выводил его из себя самыми невыносимыми способами. Леви научился держать рот на замке, в то время как Роман просто делал все, о чем бы ни попросил его отец, чтобы все это дерьмо не свалилось на плечи его братьев. Но не Маркус. Он храбрый… или, может быть, просто чертовски глупый, и я знаю, что в глубине души, возможно, позволить этому человеку застрелить его и избавить его от страданий было бы благословением для Маркуса в данный момент, но мне невыносима мысль о том, что я потеряю его. Маркус сильный, он справится с этим. Ему просто нужен кто-то, кто спасет его, кому не наплевать. Ему нужен гребаный ангел-хранитель, и это именно то, кем я планирую стать.
 
Мой разум кружится от горя, когда я смотрю на Маркуса, избитого и истекающего кровью, и я едва замечаю, как рука Джованни тянется к телефону, прежде чем он убирает его.
— Продолжим? — требует он, чертовски хорошо зная, что загнал меня в угол, заставляя действовать, и я ни черта не могу с этим поделать.
Слезы туманят мне зрение, и я смаргиваю их, когда в горле образуется комок, из-за которого говорить почти невозможно. Джованни засовывает телефон в карман своего костюма и снова берет меня за руки, крепко сжимая их. Но на этот раз я не чувствую боли. Я совершенно онемела.
Пытаясь вспомнить, где я остановилась в своей клятве и что должна сказать дальше, я бросаю взгляд на священника, который выглядит бледным, как привидение, явно увидев экран телефона и осознав, насколько далеко зашло это дерьмо.
— Я… Я не могу вспомнить слова.
Священник кивает и смотрит на Джованни, его челюсть сжимается, прежде чем снова посмотреть на меня.
— Повторяй за мной, — говорит он, прежде чем начать произносить клятву заново. — Я, Шейн Александра Моретти, беру тебя, Джованни Романа ДеАнджелиса, в законные мужья.
Проглатывая комок в горле, я произношу слова, которые уничтожат все, чем я являюсь.
— Я, Шейн Александра Моретти, беру тебя, Джованни Романа ДеАнджелиса, в законные мужья.
— Хранить и оберегать тебя с этого дня, — продолжает священник.
— Хранить и оберегать тебя с этого дня.
Ухмылка Джованни становится шире, и я слушаю следующую часть клятв.
— В лучшем и худшем, в богатстве и бедности, в болезни и здравии.
Мой желудок сводит от мысли, что мне придется сказать это, но, думая о Маркусе в той камере, я выдавливаю слова сквозь зубы.
— В лучшем и худшем, в богатстве и бедности, в болезни и здравии.
Священник выглядит мрачным, но неохотно продолжает.
— Любить и лелеять до тех пор, пока смерть не разлучит нас, согласно святому Божьему писанию, я клянусь тебе.
Закрыв глаза, я позволяю словам поглотить меня, разрушить каждую частичку себя, которая у меня осталась, и позволяю им превратить все в пыль, оставив от меня не более чем пустую оболочку. Эти слова обязывают, и хотя я не собираюсь придерживаться их, они заставляют меня чувствовать себя так, словно вокруг моего горла натянули поводок. Но мальчики…
Я произношу эти гребаные слова.
— Любить и лелеять до тех пор, пока смерть не разлучит нас, согласно святому Божьему писанию, я клянусь тебе.
Джованни ухмыляется, в его глазах сверкают невысказанные секреты и планы на мое будущее, и каждый из них, я уверена, хуже предыдущего.
— Это было не так уж сложно, правда, жена? — Джованни насмехается. — По-настоящему тебя заставит мучиться то, что будет дальше. Из того, что я слышал, тебе нравится, когда тебя удерживают и трахают, не так ли? Ты шлюха, но с этого дня ты моя, и я могу делать с тобой все, что захочу.
Тьма окутывает меня, и я сдерживаю слезы, зная, что ни за что на свете не смогу выбраться из этого целой и невредимой. Независимо от того, как быстро я смогу обрести свободу, Джованни не станет ждать, чтобы изнасиловать меня, не будет ждать, чтобы вбить последний гвоздь в гробы своих сыновей. Это будет его больная игра, и она уничтожит меня.
Священник бросает взгляд на Джованни.
— Ты можешь поцеловать свою невесту, — решительно говорит он, испытывая отвращение к только что произошедшим событиям, хотя что-то подсказывает мне, что он абсолютно ничего не мог с этим поделать. Я не сомневаюсь, что он тоже участвует в игре, и его драгоценной жизни угрожают, чтобы обеспечить его сотрудничество.