Маньяки (ЛП)

Волки устремляются за мной, когда я иду через пристройку, проскальзывая мимо старого "Эскалейда", которым, вероятно, не пользовались месяцами. Несколько бутылок с водой валяются забытыми на низкой скамейке, и я быстро открываю их, давая обоим волкам попить, прежде чем найти люк, ведущий вниз в длинный туннель.
В длинном извилистом коридоре кромешная тьма, темнее ночи, и я оглядываюсь в поисках фонарика или старой лампы, чтобы осветить путь, но ничего не нахожу. Я думаю, здесь мне придется полагаться на себя саму и свою память.
Волки спускаются за мной в туннель, и мы идем, кажется, целую вечность, с каждым шагом все ближе и ближе к разгадке моей судьбы. Мальчики построили туннель под кухней для персонала, ведущий в замок, и я понятия не имею, как мне спуститься на игровую площадку, не выдав себя. Если Джованни в замке, то мне конец. Остается надеяться, что замок не заперт, как Форт-Нокс.
Мои руки дрожат, когда я достигаю конца туннеля, и я стону, нащупывая тяжелый книжный шкаф, который ребята держали у входа, чтобы скрыть туннель.
— И как, черт возьми, я должна это сдвинуть? — Бормочу я, когда волки отступают, оставляя меня разбираться с этим самостоятельно.
Схватившись за старый шкаф, я делаю глубокий вдох и толкаю изо всех сил. Этот ублюдок не двигается с места, ни хрена не происходит, кроме того, что ломаются мои ногти. Я сдерживаю крик, разочарование быстро берет надо мной верх, когда я пытаюсь снова и снова, пока, наконец, не начинаю понемногу убирать его с дороги.
Пальцы кровоточат, ладони болят и покрываются волдырями, но я не останавливаюсь, пока не образуется достаточно большое пространство, чтобы мы с волками могли протиснуться. Мы проходим сквозь него, волки следуют за мной по пятам, и мы все напряженно вслушиваемся, пытаясь понять, что происходит в этой тюрьме.
В особняке ДеАнджелисов царила мертвая тишина, но в отличие от него здесь слышно тихое вибрирующее жужжание холодильника, слабый гул кондиционера, а если прислушаться, то, возможно, даже я слышу слабый плач новорожденного ребенка.
Моя спина напрягается. Я об этом не подумала. Все, на чем я была сосредоточена, — это спасение мальчиков, но если ребенок тоже здесь, если есть шанс, что я смогу спасти его… Черт. Нет ничего такого, чего бы я не сделала.
Поднимаясь на кухню для персонала, я оглядываюсь по сторонам, борясь с желанием включить свет. Уже поздно, есть большая вероятность, что Джованни крепко спит, но как насчет его охраны? Такой человек ни за что не сможет спать спокойно, зная, что его сыновья внизу, на игровой площадке, и каждый из них придумывает самые жестокие способы убить его. Нет, Джованни нужно, чтобы его постоянно окружали люди и следили за собственностью, как ястребы.
Не желая рисковать, проходя через дом, я веду волков прямо к выходу для персонала. Дверь не заперта, и я с облегчением вздыхаю, а на моей коже выступает легкая испарина. Волки следуют за мной прямо через дверь и, словно уже уловив запах мальчиков, устремляются к задней части дома. Я спешу за ними, отчаяние не знает границ, когда стараюсь держаться в тени.
Вокруг никого нет, ни охранников, ни камер, поэтому я мчусь, как чертов маньяк, ко входу на подземную игровую площадку. Волки с легкостью проносятся по длинной извилистой дороге, и я заставляю себя не отставать, каждый шаг длиннее и стремительнее предыдущего.
Уходящий вниз холм быстро выравнивается у подножия, и я спотыкаюсь, падая прямо на колени. Тихий крик вырывается из моей стиснутой челюсти, но я поднимаюсь на ноги, мои колени порезаны и кровоточат. Я не включаю большой верхний свет, это слишком заметно, но вдоль ряда камер, расположенных с каждой стороны, висят старые масляные лампы.
Волки убегают далеко вперед меня, и я даже не вижу, где они, но сейчас это не имеет значения. Я должна найти их. Я должна знать, что с ними все в порядке.
Схватив одну из масляных ламп, я спешу вдоль ряда камер, осматривая их слева направо. Я нахожу трупы мужчин, которых никогда не знала, законченные требуют, чтобы я остановилась и освободила их, другие называют меня грязной шлюхой и пытаются схватить меня через решетки, но я не обращаю на это внимания. Мы можем заняться спасением людей, как только у меня будет то, что мне нужно. Черт, да кто вообще знает, что эти люди сделали, чтобы оказаться здесь. Все, что я знаю, это то, что эти камеры были пусты, когда мы покинули это место несколько недель назад.
 
Камеры начинают пустеть, и я качаю головой — мне это совсем не нравится. Если бы они были здесь, я бы их уже нашла. Я должна была их найти, но я продолжаю идти, не желая останавливаться, пока не проверю все до единой.
Осталось пройти еще немного, но масляные лампы больше не освещают путь. Впереди нет ничего, кроме темноты, и я с трудом сглатываю, но продолжаю, не зная, что могу найти.
Протягивая масляную лампу, я стараюсь осветить как можно больше камер. Первая слева от меня пуста, и страх тяжело опускается у меня в животе, когда я поворачиваюсь направо и поднимаю фонарь. Камера использовалась, грязная, с лужами засохшей крови, размазанными по холодному бетонному полу. Я качаю головой, в ужасе от того, что могу обнаружить, когда тихий стон доносится из оставшихся камер, глубже в темноте.
Я поворачиваю голову, глаза расширяются, сердце бешено колотится.
Я знаю этот гребаный стон. Я знаю его, как собственную гребаную душу.
— Маркус? — Я бросаюсь к нему, слезы заливают мне глаза, и я несусь влево, прижимаясь к холодным металлическим прутьям. Наклоняю масляную лампу вперед, тусклый свет проникает в камеру, и я нахожу Маркуса лежащим на полу, его кожа липкая и бледная. — Маркус?
Он смотрит на меня сквозь маленькие щелочки, у него едва хватает сил, чтобы как следует открыть глаза.
— Я так и знал, — говорит он с тяжелым, побежденным вздохом, в его голосе слышна грусть. — Так выглядят небеса.
Его глаза блестят, и я быстро понимаю, что на самом деле он смотрит не на меня, а сквозь меня, как будто даже не видит, что я стою здесь, перед ним.
— Маркус, пожалуйста, — зову я, опускаясь на окровавленные колени и протягивая руку сквозь решетку, пытаясь взять его за руку.
Пальцами касаюсь его липкой кожи, и его глаза открываются немного шире, мягкая улыбка трогает уголки его губ.
— Такая чертовски красивая.
Блядь, блядь, блядь.
Что мне делать?
Я крепче сжимаю его руку, дергаю за нее, тяну, позволяя ей тяжело упасть на пол, — все, что угодно, лишь бы привлечь его внимание.
— Давай, Маркус. Это я, — умоляю я, слезы текут по моему лицу. — Посмотри на меня. Ты не умер. Я здесь. Приди в себя. Я прямо здесь.
— Императрица? — Позади меня раздается шепот, похожий на вопрос, и я снова хватаюсь за масляную лампу, выпуская руку Маркуса и практически бросаясь к темной камере через плечо.
Я врезаюсь в решетку, в груди сразу же начинает болеть, когда я обнаруживаю Романа, растянувшегося в дальнем углу, прислонившегося к задней стене, его голова тяжело опущена.
— Роман? — Я зову, мои глаза сканируют его измученное тело.
Его голова медленно поднимается, и усилие выглядит болезненным, но он не останавливается, пока его обсидиановые глаза не встречаются с моими, сама тяжесть его взгляда опускает меня на колени.
— Я же говорил тебе… бежать, — выдыхает он, откидывая голову к бетонной стене и отказываясь отвести от меня взгляд.
Я качаю головой, поспешно вытирая глаза.
— Я не оставлю тебя, — говорю я ему, позволяя ему услышать решимость в моем голосе. — Я не оставлю вас здесь умирать. Где Леви?
— Посмотри на нас, императрица, — выдыхает он, не утруждая себя ответом на мой вопрос. — Мы все равно что покойники. Спасай себя.
Я качаю головой, скольжу взглядом по решеткам, пытаясь придумать способ, как вытащить их. Должен быть ключ… что-нибудь.
Развернувшись, я мчусь к последней камере в задней части, страх тяжелым грузом ложится у меня внутри, когда я направляю масляную лампу на решетку. Тело лежит на полу, и я втягиваю воздух, обнаруживая Леви, распростертого на бетоне, неподвижного… не… Нет.