Новый век начался с понедельника

– «А его хоть проинформировали, что он дурак?!».
А Иван Гаврилович, по большому счёту, был им в действительности, к тому же ещё и с самомнением.
Многие люди других называют шелупенью, не понимая, что сами таковыми и являются.
Ох, и насмотрелся Платон на людей! Сколь же в некоторых из них гонора и необоснованного самомнения, которые идут скорее от собственного незнания, неумения и презрения к окружающим!
Хотя на первый взгляд у таких людей вроде бы и габитус приличный, да и харизма вроде тоже есть, хотя конечно по делу её как раз и быть-то не может.
И Платон горестно вслух заметил:
– «К сожалению, культурных людей меньше, чем образованных!».
По этому поводу он уже сокрушался про себя:
Ведь живём только один раз! Почему же всё это надо терпеть? Улыбаться в глаза хаму, как будто бы ничего и не произошло, тем самым потворствуя ему?!
Вот и Иван Гаврилович относился к той категории людей, которые, если сами обосрутся, то тут же, чтобы на них не подумали, мажут своим говном других!
Постоянные попытки Гудина всегда и везде из всего извлекать выгоду для себя, как-то вынудили философа высказаться по этому поводу, уже ссылаясь даже на Конфуция:
Благородный человек – знает только долг, а низкий человек – только выгоду!
И Платон убедился, что у Гудина не только хилый габитус, но и по большому счёту, полностью отсутствует харизма. Лишь в первые минуты знакомств с ним, можно было подумать, что перед Вами интеллигентный человек. Но по мере общения с ним, с каждой минутой это впечатление довольно быстро и неотвратимо улетучивалось, как дым, освобождая место неприязни, презрению, а то и омерзению.
Аналогичные чувства возникали и у других сотрудников, работавших с Гудиным, и они вовсе не скрывали этого, часто тоже грубо отбиваясь от хама, да и просто подлеца.
Уборщица Нина Михайловна вошла в кабинет и весело поздоровалась с Платоном и Гудиным:
– «Привет рабочему классу!».
– «Привет!» – ответил только Платон, которого никогда не коробила близость или даже принадлежность к гегемону.
А вот Иван Гаврилович промолчал.
– «А Вы чего не отвечаете?!» – по простоте душевной спросила уборщица.
– «А я не рабочий!» – гордо и с пренебрежением сухо ответил Гудин.
– «Да кто тебя возьмёт в рабочие-то, бездельника такого?!» – искренне возмутился тогда Платон, бывший до этого с Иваном в контрах.
В другой раз Гудина отшила уже она сама.
Гудин как-то придрался к обедавшей Нине Михайловне:
– «А зачем Вы взяли этот нож? Мы им продукты режем!».
– «Так и я им не в жопу лажу!».
А въедливой Нине Михайловне палец в рот лучше было бы и не класть. Это была уже не тихая и щепетильная Марфа Ивановна Мышкина. Здесь можно было и получить буквально, нарваться на достойный ответ.
Но из-за своей излишней шустрости она часто влезала не в свои дела, и получала за это, в том числе и от Алексея, и совсем редко от Платона.
Вскоре Алексей даже стал тыкать Нине Михайловне.
С Платом же у них произошло другое.
– «А чего Вы всё время дверь закрываете?» – поинтересовалась однажды она у того.
– «А мне в ухо дует!».
– «О-о-о! В ухо? Скажете, тоже!».
– «Так кому в ухо, а кому в анус, вагину, или в мозги! У каждого свои проблемы!» – слегка раздражённо ответил Платон.
Уборщица была ровесницей Гудина, хотя он её и называл бабкой, априорно, даже классово ненавидя.
Несмотря на свои годы, Нина Михайловна была очень работоспособной, но своенравной. Это проявлялось в постоянном изменении дислокации многих вещей и предметов, коих при уборке в офисе касалась её ловкая и дотошная тряпка, что раздражало в первую очередь капризного Алексея.
Приехавшая из Ташкента со всей своей семьёй, землячка Гудина тоже быстро разобралась в нём и ответила взаимной неприязнью.
Однако общая земля и общая тема иногда сводили земляков за совместными воспоминаниями, делая их на время друзьями.
Недопонимание и недоверие, и даже неприязнь между людьми, часто возникает из-за того, что они друг друга бессловесно не поняли.
 
И стоит им пообщаться, как всё становится ясным и понятным, а эти люди – даже приятелями, или, хотя бы, единомышленниками пусть только по одному обсуждаемому вопросу.
Увлекшись с очередной беседой с уборщицей, Гудин задержался у Платона, который, дабы не мешать увлекшимся, вышел в офис к Надежде.
– «А где Иван Гаврилович – вскоре спросила та.
– «А он у меня с Ниной Михайловной по Ташкенту… мастурбирует! То есть ностальгирует!» – не смог не съёрничать Платон, которому те мешали работать.
Надежда тут же заголосила:
– «Иван Гаврилович! Идите сюда! Хватит… мастурбировать!» – неожиданно кончила она, всё ещё находясь под впечатлением от сказанного Платоном.
Тут же Гудина словно сдуло с чужого места, и он, гневный, красный, как рак, зыкнул на Надежду с дверного проёма:
– «Надь! Ты давай, фильтруй базар! А то нас совсем достала своей домашней феней!».
В последнее время Иван Гаврилович стал как-то лучше работать, и сам почувствовал это.
Поэтому его ещё больше возросшая самооценка и гордость не позволяли ему больше молчать по-поводу, хоть и не злобных, но всё же оскорблений. Посему и он тоже не оставался в долгу.
Такое изменение отношения к работе, конечно, очень радовало коллег Гудина.
Платон с Надеждой наконец-то добились своего – и козёл дал молока!
Это новое положение и прежнее отношение Гудина к работе Платон объяснил Надежде просто и доходчиво, по-философски:
– «В жизни бывает так, что для того, чтобы высоко прыгнуть, надо сначала низко присесть!».
Но иногда Надежда Сергеевна, всё-таки не желая связываться со скандальным Гудиным, поручала его курьерскую работу временно свободному Платону.
Иван Гаврилович больше любил работу в офисе, особенно в отсутствие начальницы.
Утром он, набычившись, садился за её стол и быстро входил в роль начальствующего кресла.
Когда однажды утром по телефону спросили Надежду Сергеевну, он резко переменился, «обидевшись» на звонившего, и ставя затем всех абонентов на им отведённое для них место.
– «А она будет позже! Она сейчас собаку… как это?».
– «… линчует!» – подсказал, было, Платон.
– «Ой, нет! Кастрирует!» – поспешил возразить ему в трубку Гудин.
Но особенно Иван Гаврилович расцветал, когда приходили редкие покупатели. Он излишне шумливо и говорливо исполнял роль начальника, знатока-доцента. При этом иногда так входил в роль, что давал указания коллегам принести ему какой-либо товар, на что в лучшем случае получал молчаливое несогласие, а в худшем – немедленный, гневный, словесный отпор, во всяком случае, от Платона, которому такая позиция старца была просто смешна, что он часто выражали в своих комментариях.
– «Масло можно втирать и в кожу. Тогда Вы станете стройным, как…» – замялся было Гудин, подбирая нужные слова.
– «Лён!» – помог Платон, вызывая одобрительную улыбку Алексея.
– «И голубым!» – окончательно сразил он и покупателя.
Оставаясь без начальницы, старички иногда любили перемыть косточки периодически им хамящей, просто предавая её друг перед другом.
Почему всех властителей всегда предают?
Потому, что у их ближайших соратников на них накапливается обида, порой на незаслуженные оскорбления, на которые они не могут сразу достойно ответить этому повелителю.
Поэтому, при удобном случае такие обиженные и оскорблённые, часто не в принципиальных вопросах, а в мелочах, сводят счёты с обидчиком, предают своего начальника, бросая его в самый неподходящий момент, или просто за спиной перемывают косточки, как Гудин с Платоном.
Жалуясь на начальницу Платону, Гудин вызвал искреннее возмущение того:
– «Ну, Надька и самодурка!».
– «А чего тебе? Она платит! И сиди, работай потихоньку, не рыпайся!» – поучал лояльности Гудин.