Очень долгое путешествие, или Инь и Ян. Авалон (СИ)

С Моной и десятком эльфиек из нашего отряда мы двинулись в глубь лагеря. Под тентом между шатрами разместили походную кухню, и вокруг костра, обложенного камнями, клубился дым и тянул по поляне. Четверо полуобнажённых эльфов рубили дрова недалеко от костра. Кожа их блестела от дождя. Под навесом на поваленных стволах сидели скоя’таэли, кто-то держал на коленях миску с кашей, кто-то пил чай.
— У нас в шатре найдётся место! — весело крикнул один из них, обращаясь к эльфийкам, идущим рядом со мной.
— А есть ли у вас там воздух? — бросила в ответ одна, и остальные рассмеялись.
— Для тебя я украду весь воздух с этих гор!
Торувьель откинула вход шатра. Глаза тут же защипало от дыма. Пахло отсыревшими мехами и кожей, чем-то кислым, и в душном полумраке, как в бане, не было видно ничего.
— Полог! — крикнули из глубины шатра.
Эльфийки плотно задёрнули ткань и привалили снизу парой булыжников. По всему полу, как сваи, были вбиты в землю жерди, на которых в два яруса висели гамаки. Пол был завален вещами. В центре шатра в выемке между камней дымил костёр.
— Найдите себе место позади очага, — сказала Торувьель.
Мона выбрала пару гамаков один над другим поближе к костру. Потом мы затащили в шатёр седельные сумки, и эльфийка, которая пыталась раздуть огонь на мокрых дровах, ворчливо кричала: «Полог!», потому что пространство тут же заполнялось дымом. Вдоль стенок изнутри был выстроен вал из седельных сумок, поверх разложено оружие в перевязях, и мы пристроили свои сумки и оружие туда же. Я подошла к эльфийке у очага. Она ругалась под нос и махала полой кафтана, ещё более напуская в шатёр дым.
— Давай помогу, — сказала я на всеобщем.
Она нехотя подвинулась. Я выпустила Игни долгой узкой струёй. Передохнула и выпустила опять. Дрова на глазах подсыхали и воспламенялись.
— Твоей руке не горячо? — с интересом спросила она, тоже перейдя на всеобщий.
— Нет, — засмеялась я и повернулась к ней.
Нетипичная для эльфов тяжёлая челюсть и необычайно крупный рот выдавали в ней полукровку, хотя лицо её было по-эльфийскому красивым.
— Лина, — представилась она. — Ты из дворцовых или тех, кто с нами в Серебряные Башни?
Любопытство у неё тоже было непомерно большим.
— Все получат инструкции в своё время, — резко оборвала Торувьель, неслышно подошедшая сзади.
— Да во дворец она, это и так ясно, — беспечно махнула рукой Лина. — Ведьмаки — они же по чудовищам, а единственное чудовище в Дол Блатанна сидит во дворце.
Огонь разгорелся, и постепенно дым вытянуло в круглое отверстие в потолке. Дышать стало легче. Лина сообщила, что своё задание она выполнила и что зверски проголодалась, и ушла, позвав остальных скоя’таэлек. Мона на выходе приглашающе замахала мне. Торувьель придвинулась ближе к огню, протянула руки. Я исподтишка разглядывала её — было в ней что-то притягательное, возбуждающее интерес. Однако я не могла придумать ни малейшего повода для разговора, а сама эльфийка явно была не из тех, кто любит пустопорожние беседы ни о чём. Торувьель заговорила первой.
— Когда-то… — начала она задумчиво. — Когда-то мне было отвратительно даже смотреть на вас, людей. Вы казались человекообразными, карикатурным и жалким подобием нас. От того, как на ваших круглых лицах шевелились губы, как сменялись гримасы, меня тошнило.
— Зачем ты рассказываешь мне это? — спросила я.
— Ты не дослушала, — усмехнулась она. — Я же сижу рядом с тобой, а не блюю в костёр.
Она замолчала и подбросила в огонь пару поленьев. Я выпустила Игни, чтобы помочь огню.
— Мы думали, что стоит вывести dh’oine, как блох с собаки, и всё наладится. Но Dana Meadbh выбрала вас, и в тот день я думала, что умерла. Я не могла понять её, очень долго не могла понять…
— Ты поняла? — прервала я затянувшееся молчание.
Торувьель продолжила, будто не услышала вопроса:
— Была Девушка из леса — она стала нам сестрой. Она была красивой, хотя была человеком. Не знаю, что стало с ней.
Я промолчала, думая о Мильве и о том, что ни за что не скажу Торувьель, что с нею стало, и о том, что простить этого до сих пор не могла.
 
— Были другие люди — изувеченные калеки, но они тоже были красивыми. Когда мы подыхали, они протянули нам руку помощи, — продолжила эльфийка вполголоса. — И я поняла, что причина моего отвращения была не в dh’oine, она была во мне. Dana отвернулась от нас, потому что мы ненавидели. У нас были и есть причины для ненависти, но Дева Полей не может прийти к тому, кто ненавидит. Даже если он прав.
— Ненависть даёт силы, — сказала я.
Торувьель, помедлив, кивнула.
— А когда ненависть покидает тебя, ты опустошён. Ты больше не знаешь, где правда. Кто друг и кто враг. Кому верить. Мы идём с войной в Дол Блатанна, против своих. И я иду. Знаешь почему?
— Расскажи.
— Я иду за Иорветом, потому что верю, что он перестал ненавидеть, но почему-то у него есть силы… Он смог ужиться с вами. Мы считали его предателем, но предателем всё это время был не он.
— Ты сказала, почему идёшь в Дол Блатанна, — подумав, сказала я. — Но зачем ты туда идёшь?
Торувьель неотрывно смотрела на огонь, и даже в отблесках оранжевого пламени её лицо было бледным.
— За детством, когда всё было понятно, — наконец, ответила она.
Мы помолчали. Торувьель огляделась по сторонам — рядом никого не было — и понизила голос:
— На закате Исенгрим позовёт на встречу, будь неподалёку.
Ткань входа в шатёр откинулась, и костёр опять задымил.
— Полог! — крикнула Торувьель.
У входа рассмеялся звонкий голос, и я узнала голос Верноссиэль. Она прикрыла полог и прошла к своему гамаку недалеко от нас.
— Здесь стало слишком душно! — посмотрев на меня, объявила она на Старшей Речи и принялась отвязывать от стойки гамак.
— Куда ты собралась? — спросила Торувьель, тоже перейдя на Старшую Речь. — Не забывай, что ты под моим началом.
— Я была под твоим началом, пока не прибыл Иорвет, — ответила та, и принялась накидывать в снятый гамак вещи. — Я иду поближе к нему.
— Какая глупость, — проворчала Торувьель. — Под крышей хватило места для всех женщин. Нет смысла ночевать в лесу.
— Я же сказала — здесь воняет, — одновременно с этими словами Верноссиэль очаровательно улыбнулась мне. — А потом, сегодня последняя ночь. Через день мы все можем быть мертвы. В последнюю ночь я хочу согреваться любовью.
Торувьель мельком бросила на меня взгляд. Я же смотрела в костёр, делая вид, что я каменный истукан с острова Пасхи. К сожалению или к счастью, Эйлин была великолепным преподавателем Старшей Речи — несмотря на то, что значение некоторых слов я не знала, но прекрасно смогла достроить их смысл.
— Насколько надо не уважать себя, чтобы бегать за мужчиной! — презрительно бросила Торувьель. — Он не пошёл за тобой, когда ты ушла из Флотзама, на что ты надеешься теперь?
Верноссиэль забросила свёрнутый гамак с вещами за плечо и подошла к нам.
— А ты любишь, чтобы мужчины бегали за тобой, пока ты строишь из себя недотрогу? Тебе нравится сталкивать их лбами и наблюдать, не так ли, Торувьель? Это потому, что любви в тебе нет ни капли, одна ненависть, — едко отпарировала она. — Иорвет не таков и не пойдёт даже за тем, кого любит. Дело для него важнее всего. А я не гордячка вроде тебя, я сама приду к нему.
Она фыркнула, вздёрнула нос и, откинув сапогом в сторону чью-то сумку, направилась к выходу.
— Если бы он тебя любил, он бы пошёл, — тихо произнесла вслед Торувьель.
***
Мона заняла мне место на бревне около костра и всучила в руки миску с остывшей присыпанной пеплом ячневой кашей. Было шумно, эльфы смеялись, перебрасываясь задорными колкостями, и отчаянно флиртовали. Кто-то бренчал на лютне. Первый порыв ярости на Верноссиэль прошёл, второй порыв — срочно найти Иорвета — я переждала, ковыряя ложкой кашу. Не то разговор с Торувьель настроил на философский лад, не то настроение эльфов, радующихся последнему вечеру отдыха, передалось мне, но я приняла то, что не могла изменить, и не собиралась бегать за Иорветом, чтобы оборонять его от бывших возлюбленных. Он справится сам, если захочет, и в этом случае моё вмешательство лишь оскорбит его. А если не захочет, то я унижу себя глупой сценой ревности, но не изменю ничего.