Идальго (СИ)

Но все же сорок тонн болтанку немного сглаживали, так что и на обратном пути мы с Николаем многое обсудить успели — даже несмотря на то, что вид у императора был довольно бледный. Но все, что я хотел, обсудить мы не успели: через два часа Николай осознал, что еще немного — и царственное достоинство он сможет несколько… уронить, а потому предложил все же зайти в Кронштадт и забрать оставленных там свитских. А когда все уже сходили на берег в Петербурге, он тихо заметил:
— Граф, мне кажется, что у нас очень многое осталось недоговоренным. Вы не сможете посвятить мне некоторое время для прояснения… определенных вопросов?
— Безусловно, ваше величество. Заливать масло в баки мои люди и без моего участия смогут. Когда вам будет удобно?
— Следующие десять дней до вашего отплытия. Скажем, с восьми утра и до вечера… а если вам еще что-то потребуется для плавания…
— Да, конечно я вам сообщу об этом. Значит, до завтра?
  
Глава 9
 
Два дня я с утра и до вечера разговаривал с Николаем наедине. А все оставшиеся до отплытия дни — в основном общался с различными «специалистами», которых на встречи приглашал сам Николай. Практически все эти специалисты носили погоны (точнее, эполеты), и никого из них не было в чине младше капитана. Но они встречались со мной лишь один день, редко два — и только один из «приглашенных товарищей» присутствовал на всех моих встречах. Очень важный товарищ, по имени Александр Христофорович Бенкендорф.
Бенкендорф — в отличие от остальных — вопросов никаких не задавал, а просто слушал то, что я говорил приглашенным Николаем офицерам. То есть один раз он вопрос задал, но к моему рассказу отношения не имеющий:
— Господин Алехандро Базилио, вот вы постоянно говорите, что раскрытие этой информации иностранцам нанесет России большой ущерб… зачем вы постоянно это подчеркиваете?
— Не зачем, а почему. Потому что это нанесет России большой ущерб, но с которым Россия справится. Но это же нанесет куда как больший ущерб Аргентине и Уругваю, и мои страны в силу малости своей могут с подобным ущербом уже не справиться — поэтому я крайне заинтересован и в том, чтобы и Россия ущерба не претерпела.
— Понятно, спасибо. Продолжайте…
Ну я и продолжал. Продолжал рассказывать о том, что потребуется для постройки железной дороги, что потребуется для строительства металлургического завода, еще многое другое рассказывал — по большому счету, ничего принципиально нового (в смысле, тут еще неизвестного) я, собственно, и не говорил — но нынешнее образование было столь избирательным, что многие слушатели даже не подозревали о существовании каких-то уже довольно известных технологий. И, что важнее, даже не догадывались о том, как эти технологии можно использовать…
Николай тоже больше слушал — но каждый вечер, когда приглашенные уже расходились, он меня еще где-то на полчасика задерживал — и тогда уже вопросами просто меня засыпал. А сидящий (всегда) рядом Александр Христофорович так и продолжал молчать. Что меня немного все же напрягало — но именно что немного: про нынешний дипломатический этикет я уже очень много узнал от викария. И практически не верил, что мне главжандарм даже хотя бы попытается сделать какую-либо неприятность.
Но все хорошее обязательно заканчивается, и третьего августа «Дева Мария» отправилась в очередное плавание, правда на борту, кроме меня, было уже двенадцать русских офицеров. Только двенадцать все же недолго было: двоих пришлось ссадить на берег уже в Копенгагене, поскольку их так укачало за пару дней при не особо сильном волнении, что даже мне стало ясно: переход через океан они просто не переживут…
Николай с любопытством посмотрел на сидевшего напротив него шефа жандармов:
— Что думаешь об этом идальго, Александр Христофорович?
— Думаю я, Николай Павлович, что человек он весьма странный. Но — искренний, тому что говорит, он верит. А насчет знаний невероятных… не знаю, по крайней мере в географии он точно не силен. С другой стороны, ему это, видеть и не нужно особо, он своей яхтой управляет вовсе не по географии.
  
— А я не об этом спрашиваю.
— Одно могу сказать: британцев он ненавидит искренне, и — если мы с ними столкнемся — помощь оказать не задержится. Опять же, предложения его по заводам всяким весьма интересны, и в делах заводских он точно смыслит. За новостями в делах технических следит внимательно, всякую новинку тут же придумывает как к пользе применить. Но тут-то как раз и самое странное для меня: к пользе он норовит все приспособить не своей, а государственной. Я тут с людьми его поговорил — не лично, конечно, люди мои их порасспрашивали — так все они твердо убеждены, что стоит ему захотеть — и все страны в Америке Южной с радостью его хоть президентом, хоть королем выберут. Потому как верят они, что ему дева Мария покровительствует. И многие голос ее, с идальго разговаривающей, слышали…
— Я ее сам слышал.
— Не знаю, кого ты там слышал, но что на корабле женщин нет — в это я, пожалуй, и сам поверить могу. Одлнако если в Вене когда еще сделали автомат, в шахматы играть способный, то почему бы нынче не сделать автомат, способный женским голосом говорить? Хотя… пятеро из семи его посольских поклясться готовы, что явление пресвятой Богородицы своими глазами видели… так я не об этом: он может все те страны своей вотчиной сделать — а старается не себе все забрать, а людям тамошним жизнь счастливой сделать. И то, что он нашим инженерам говорил — все предлагаемое больше простым людям на пользу пойдет. Но почему я ему верить склонен, так это потому, что он особо оговаривает, что все заводы, по его проектам выстраиваемые, должны быть исключительно казенными.
— Так разворуют же всё!
— А купцы наши — они что, сами все работы у себя делают? Управляющих нанимают — вот и казна может управляющих честных подыскать.
— Самому не смешно?
— Так он и способы приведения людей к честности предлагает… действенные, по моему мнению. А даже если и своруют, как и у купцов оно случается — то лишь толику малую, а доход весь в казну пойдет. И опять же: всё, что нынче мы обустраивать начнем, будет выстроено за деньги, что он на это дело выделил, так что России, даже если и не выйдет из его затей ничего, всяко прибыток будет. А вот числа, что сей господин по образованию мужиков приводил, все же изрядное сомнение у меня вызывают.
— Согласен, сказочные у него расчеты получаются… но даже если он не вдвое, а вчетверо проврался…
— И снова скажу: казна трат не понесет, а увидеть, насколько расчеты его на правду похожи будут, нам всяко полезно. Ведь есть в его словах резоны, я тут специально попросил людей знающих вызнать кое-что. Ответ я, конечно, не так уж и скоро получить рассчитываю, но уже узнал, что в Дептфорде англичане на работу берут лишь тех, кто сам прошение напишет, причем в присутствии чиновника — а прошение там не простое, на трех страницах составляется…
— То есть…
— То есть я думаю, что пусть в новом городке на Кальмиусе он все обустраивает как хочет, вреда России дела его точно не нанесут.
— А этот, тайный его городок…
— Снова я с людьми знающими поговорил, и думаю, что если его печь секретная силами двадцати мужиков по семьсот пудов стали за час выделывать будет, то городок сей и стеной втрое против стен Кремля московского обнести за расход излишний не сочту. Что же до прокатной его машины…
— Александровский завод ее выделать до Рождества сможет?
— С такой-то премией, что он назначить успел, и раньше сподобятся. Только вот думаю я… он же сам цену каменьям своим назначил в полмиллиона, и не напрасно ли ты, Николай Павлович, ему и выручку свыше суммы сей отдать решил? В России тоже денег не хватает.
— Не стыдно тебе, Александр Христофорович, говорить-то такое? Граф сей просил эсмеральды продать по наибольшей возможной цене, лишь бы в срок до оплаты работ его успеть. Продали дороже — и хорошо, но поскольку деньги сии он на благо России тратить задумал, то ему их полностью не отдать — это как у себя же воровать получается. Это даже если о чести нашей не вспоминать…