Готова на все (СИ)

- Что это делается? – попавшая под его шедевр Эля замерла в дверях.
- Не видишь, поэтический вечер, проходи давай, - шикнула ей в ухо все та же администраторша Ирочка и пропихнула Элю внутрь, - Пошустрей, побыстрей, а то оглянуться не успеете, на рифму положат! – скомандовала она, пропуская мимо себя слушателей своих компьютерных курсов. Их вереница бодрой рысцой рванула через зал к проходу в библиотечных стеллажах. Опомнившаяся Эля потрусила следом. Скрывшись за стеллажами от поэтической общественности, все дружно перевели дух и свернули налево, к компьютерному классу. Эля отправилась направо, в выгородку читального зала, где за столами расположилась хихикающая четверка ее очередных учеников.
Затянутая в слишком узкие для ее обильных телес джинсы Ривка Кацнельбоген занималась любимым делом – дразнила колбасой Дашку Степанову.
- Ты только погляди, какая колбаска, ням-ням, - крутя горбатым носом над усыпанным белыми точечками сала розовым кружком колбасы, приговаривала она, - Чистый цимес, попробуй, Дашка!
Даша встряхивала льняными волосами и по-кошачьи брезгливо морщилась:
- Отстань от меня со своей свиньей, гойка пар-ршивая!
- Я иногда понимаю Степанову – когда я вижу твой бутерброд, Кацнельбоген, мне тоже хочется стать правоверной еврейкой! – разглядывая зажатый в пухлых Ривкиных пальцах мегабутерброд (черный хлеб, слой сыра, три кружка яйца и сверху торжествующая колбаса), сообщила Эля.
- Она б еще сало на мацу положила, был бы бутерброд сильно неортодоксальной еврейки, - мрачно предложил один из мальчишек.
Сраженная общественным порицанием, Ривка сунула бутерброд в рюкзак, потом не выдержала, вытащила снова и воровато куснула.
- Кто-то мечтал к поступлению похудеть… - откинувшись на спинку стула и внимательно разглядывая потолок, сообщила Даша. Строгий, под горлышко белый свитер туго натянулся на высокой груди. В разрезе длинной, до пят, черной юбки прорисовалась ножка, которую бульварные романисты назвали бы точеной.
Эля поглядела на заворожено пялящихся в разрез мальчишек и вздохнула. Ей уже не раз хотелось попросить Дашу одеваться не столь традиционно. Может, тогда парни будут больше думать о предстоящих экзаменах?
- Изя, будь любезен, домашнее задание… Изяслав! Ты меня слышишь?
- Да, Элина Александровна, сейчас… - и он по локоть засунул обе руки в рюкзак, разыскивая тетрадь. В рюкзаке что-то шуршало, гремело, перекатывалось и кажется даже тоненько голодно попискивало.
- Почему на прошлое занятие никто не соизволил явится? – дожидаясь исхода археологических изысканий, грозно поинтересовалась Эля.
- Так Ханука же! – лукаво склонив русую голову к плечу, сообщил Марат. – Мы с родителями на рождественские каникулы уезжали.
Ага, вот-вот, Ханука на рождественские, очень типично. Ладно еще Степанова, но Эля была более чем уверена, что остальные воспринимают Хануку примерно как ее прочие ученики – Троицу. Религиозный аспект их не волновал, зато лишний выходной – всегда вещь! Короче, до Троицы им была та Ханука.
- А вступительные по физике за вас бог будет сдавать или все-таки Пушкин? – ворчливо поинтересовалась Эля. Последнее время она ловила себя на том, что терпеть не может любые праздники. А особенно нетерпимо относится к праздничным поездкам своих учеников, из-за которых будущие абитуриенты пропускали занятия. Нет занятий – нет оплаты, и Эля не могла избавиться от ощущения, что деньги на путешествия родители учеников вынимают непосредственно из ее кармана.
Изя-Изяслав поднял от рюкзака несчастную мордашку потерявшегося дитяти:
- Тетрадки нету, Элина Александровна! Наверное, у мамы в сумке осталась. Вы там наверху среди «животных танцюристок» моей мамы не видели?
С трудом припомнив, что в числе увешанных побрякушками танцовщиц и впрямь мелькала монументальная фигура Изиной мамаши – с ее животом только восточными танцами и заниматься, он и без хозяйки, отдельно спляшет! – Эля кивнула.
- Так я сбегаю… - подорвался Изька.
- Сидеть! – рявкнула Эля так, что бормотание самодеятельных поэтов в зале испуганно сбилось, из-за стеллажа выглянула недоумевающая библиотекарша, – Знаю я тебя – там застрянешь и будешь на отплясывающих гурий пялится. – понизив голос, сказала Эля, - После занятия принесешь. У кого есть, открыли тетради, а этому несостоявшемуся шейху дайте листочек.
 
Хихикающая компания зашелестела страницами, а из-за стеллажей снова выскочила библиотекарша. Вслед ей тонкий женский голос пафосно завывал:
…За мир! Шалом! Лехаим иде!
Сплочен в едино Торою народ.
Пусть светит нам Звезда Давида
В салюте звезд космических высот!
- Можно у вас попросить политического убежища? – умирающим голосом сказала библиотекарша.
- Основания? – строго сдвинув брови, железно-административным голосом иммиграционного чиновника вопросил Марат.
- Как пострадавшая от поэтического иудаизма, - пробормотала Эля, перелистывая распечатку экзаменационных тестов.
- Не понимаю, зачем вы вообще им разрешаете… - неожиданно возмущенно накинулась Даша на библиотекаршу, - Тора – не эта… как там она у них называлась… не программа Коммунистической партии! У этих старичков иудаизм теперь вместо строительства коммунизма!
- Ну и пусть… - тихо обронила Эля, - От Торы не убудет, а старичкам легче. На весь наш город здесь, в общине, единственное место, где ими вообще интересуются, у них тут общение. Другие пенсионеры, между прочим, ради этого по митингам шатаются. Пусть уж лучше стихи пишут.
- Пусть, - кивнула библиотекарша и прагматично добавила, - У нас гость из Штатов сидит, от фонда, который нас финансирует. Что они несут, он, слава богу, не понимает, а впечатление произведут.
- Гость из Штатов от фонда, - медленно и раздельно повторила Эля, чувствуя, как хорошее настроение бесследно тает, пропадает, заменяясь привычной тоской в сочетании с нарастающей злобой, - Сидит, значит. И ничего не понимает? А ну-ка я посмотрю, что за гость! – она сорвалась с места.
- Эля! Эль, ты куда? – окликнула ее перепуганная библиотекарша, но Элю уже было не удержать. Она выскочила из-за стеллажей и самым натуральным образом зарычала, как рычит сторожевая псина, завидевшая на дворе чужака.
Отгородившись пустыми рядами стульев от внимающих самопальной поэзии бабушек, в конце зала восседал молодой загорелый мужик в твидовом английском пиджаке. Темноволосую голову прикрывала элегантная шелковая кипа.
Звонко молотя каблуками сапог, Эля решительно двинулась к нему через зал. Темноволосый поднял голову и увидев Элю, просиял приветственной улыбкой на тридцать два зуба.
Разлыбился, гад! Эля грозно нависа над ним:
- What are you doing here?*
Очередной чтец-декламатор у микрофона недоуменно смолк – слушательницы, мгновенно позабыв о высокой поэзии, дружно переключились на разгорающейся скандал.
Бен Цви поднялся навстречу Элине. Выглядел он при этом даже не как живой человек, а как картинка респектабельного американистого мачо еврейского происхождения, сбежавшая из глянцевого мужского журнала.
- Что может делать еврей в еврейской общине? – со своими поставленным гарвардским произношением спросил он.
- Во всяком случае, не отвечать вопросом на вопрос! – рявкнула Эля, задирая голову. Вымахал на две головы выше Эли, гомункулус хренов! Чисто куст – его обрезали, он в рост пошел, – Вы сядьте, нечего торчать посреди зала!
- Я не могу сидеть, когда женщина стоит, - явно растерявшийся перед ее напором пробормотал он.
- Ничего, мне так удобнее смотреть на вас сверху вниз!
- Элька, ты чего орешь?! – дергая Элю за свитер, страшным шепотом зашипел ей в ухо библиотекарша, - На денежных американцев нельзя кричать…
- Они от этого нервничают и доиться перестают! – закончила за нее Эля. Она понимала, что надо бы замолчать, но неконтролируемое бешенство несло ее, не позволяя остановится, - Ничего, ты не волнуйся, он для этого сюда и приехал!