Честное пионерское! Часть 3 (СИ)
Отошли от дома Вовчика на полсотни шагов. И только тогда я удивил Зою тем, что сегодня не просто доведу её вечером до подъезда — поднимусь вместе с ней в квартиру Каховских. Сказал Зое, что хочу поговорить с Юрием Фёдоровичем («Срочно, не по телефону»). Заверил девочку, что «ничего не случилось». Объяснил: у меня появились идеи по поводу того, что и где случится с Ниной Терентьевой. Чем навлёк на себя град из вопросов. По пути домой Зоя выпытывала подробности моей «идеи». Она сыпала бесконечными «кто», «зачем», «где» и «почему». Не выпускала из руки (варежки Зоя не надела) мои пальцы, точно подозревала, что я сбегу. Но я не попытался «слинять». Отвечал девочке неохотно и коротко (часто — односложно). Потому что всё ещё прикидывал, о чём именно расскажу её отцу, подполковнику милиции.
В квартире Каховских нас встретил аромат выпечки, приправленный едва уловимым запахом табачного дыма (в присутствии жены Юрий Фёдорович курил исключительно на балконе). В гостиной бубнил телевизор: показывали программу «Время» (с выпуклого цветного экрана рассказывали советским гражданам о новых свершениях партии и правительства и сообщали о бедах, что обрушились на несчастных трудящихся, проживавших в капстранах). Из кухни доносились незнакомые женские голоса (звонкие, приятные и, как мне показалось, нетрезвые). А рядом со «своими» красными тапочками я увидел три пары новеньких финских зимних сапог. «Опять мамины подружки», — прокомментировала наличие в прихожей чужой обуви Зоя, поморщила нос. На пороге гостиной бесшумно появился Зоин отец (с непустым пузатым бокалом в руке).
— Доча? — сказал он.
Я отметил, что Каховский расхаживал по дому в своём обычном наряде (в трениках с лампасами, в уже не совсем белой тенниске с «адидасовским» логотипом и тапках со стоптанными задниками и потёртыми носами).
«Дядя Юра» заметил меня — притворно удивился, развёл руки (едва не расплескав содержимое бокала).
— О, как, — сказал Юрий Фёдорович.
И добавил:
— Неожиданно. Ночуешь сегодня у нас, зятёк?
— Здравствуйте, дядя Юра, — сказал я.
— Папа! — воскликнула Зоя.
Она нахмурилась, зыркнула на отца исподлобья. Девочка уже сняла куртку, но разуваться не спешила. Зоя взяла меня за руку (будто показала родителю, что я под её защитой).
— Ну а что такого? — сказал Каховский. — Когда-то и у меня была «просто школьная подруга» — твоя мама. И я к ней тоже захаживал в гости.
Он почесал затылок.
— Ну, а потом… — сказал Юрий Фёдорович. — М-да. Случится же это когда-то впервые. Вот только признаюсь честно: я не ждал, что так скоро.
Я отметил, что Каховский явно нетрезв. Зоин отец не выглядел в стельку пьяным, но был «навеселе». Я покачал головой.
— Не сегодня, дядя Юра. Обязательно случится, но не сегодня.
— Миша!
Зоя выпустила мою руку. Попятилась от меня на шаг, подпёрла кулаками бока. Мне показалось, что сейчас она выглядела в точности, как её мама (разве что моложе).
Каховский хмыкнул.
— Спасибо, зятёк, — сказал он. — Успокоил ты меня.
Он отсалютовал мне бокалом. Подмигнул дочери. Стрельнул взглядом в сторону кухни.
Вновь сосредоточил внимание на мне, спросил:
— Ну, а сейчас чего явился? Только не говори, что соскучился по мне или по Елизавете Павловне.
— С вами, дядя Юра, хочу поговорить, — сказал я. — О Терентьевой.
Каховский скривил губы.
— Новое что-то узнал? — спросил он. — Или желаешь услышать от меня новости?
Я кинул.
— Узнал.
Юрий Фёдорович заглянул в бокал, потом снова посмотрел на меня.
— Жду не дождусь, когда ты подрастёшь, зятёк, — сказа Каховский. — Когда ты станешь полноценным собутыльником. И будешь вваливаться по вечерам в мою квартиру не с пустыми руками.
Юрий Фёдорович вздохнул, поманил меня рукой.
— Проходи в большую комнату, — сказал он. — В кухню нам сегодня не пробиться — до полуночи так уж точно. Там сегодня девочки снова вызывают призраков Троцкого и Щорса… а заодно и Пиковую даму.
Каховский усмехнулся; его глаза пьяно блеснули.
— Надеюсь, что хоть нам не придётся никого вызывать, — сказал Юрий Фёдорович. — Наряд милиции, например — чтобы успокоить нетрезвых женщин.
Я обменялся с Зоиным отцом ритуальным рукопожатием.
Юрий Фёдорович посмотрел мне в глаза, покачал головой и снова хмыкнул; указал рукой вглубь гостиной.
— Падай в кресло, зятёк, — сказал Каховский. — Чувствуй себя, как дома. А я прогуляюсь на балкон. Освежусь. Да и сигаретку выкурю. Я уже заметил: во время разговоров с тобой мне всегда хочется курить. Так что лучше уж сразу надышусь дымом. Чем побегу на балкон, когда ты обрушишь мне на голову свои новости.
* * *
Пока Юрий Фёдорович прочищал на балконе мозг (свежим холодным, уже вполне зимним воздухом и табачным дымом), я расположился на диване по соседству с журнальным столиком, где стояла початая бутылка коньяка. Выглядела бутылка весьма скромно (по меркам человека, повидавшего разнообразие алкомаркетов будущего). На этикетке я обнаружил единственное слово на русском языке: «Арарат». Все остальные слова состояли из латинских букв («NAIRI, Armenian brandy»), словно напиток предназначался не для советских потребителей. Я взял бутылку в руки, отвинтил крышку; поднёс горлышко бутылки к лицу и вдохнул аромат напитка. Чем вызвал возмущение у сидевшей рядом со мной Зои.
— Миша! — громким шёпотом произнесла девочка. — Ты что делаешь⁈ Поставь! Папа увидит!
Она сжала моё плечо.
— Рановато тебе, зятёк, баловаться коньячком, — сказал Юрий Фёдорович.
Он шагнул с балкона в квартиру (через высокий порог), принёс с собой запах табачного дыма, впустил в гостиную холодный воздух.
— Я и не балуюсь спиртным, дядя Юра, пока, — сказал я. — Моему растущему организму такое противопоказано. Решил вот понюхать, чем именно вы травитесь.
— Разбираешься в коньяке? — спросил Каховский.
Я закупорил бутылку, вернул её на стол.
Сказал:
— Да что вы такое говорите, дядя Юра. Где бы я такому научился. Мне десять лет всего. И живу не в семье… любителей спиртного. Да и коньяк у вас, смотрю, непростой — сразу видно, дорогущий. Где бы я такой попробовал? Экспортный вариант, небось?
Юрий Фёдорович пожал плечами.
— Возможно, — сказал он. — Я в этих иностранных надписях не разбираюсь. Этот коньячок Лиза по случаю раздобыла. Но так-то я не любитель коньяков. Обычно потребляю нормальные народные напитки. А этот вот… сегодня решил попробовать.
— И как? — спросил я.
Каховский пожал плечами, уселся напротив меня в кресло, забросил ногу на ногу.
— Так что ты хотел мне рассказать, зятёк? — спросил он.
Бокал с остатками коньяка остался на столе — Каховский о нём словно позабыл.
— Дядя Юра, мне кажется, что Нину Терентьеву убьют в том же подъезде, где она проживает, — сказал я. — Но только на пятом этаже. Случится это в квартире Дмитрия Григорьевича Лещика, учителя истории из нашей семнадцатой школы.
Юрий Фёдорович сощурил левый глаз.
— И почему ты так решил? — спросил он.
— Потому что я узнал книгу, которую читала Нина Терентьева перед тем, как… уснула, — ответил я. — Это была не совсем книга. А отпечатанный на серых страницах текст: копии, сделанные по копирку. Девчонка читала и перекладывала листы из одной стопки в другую.
Каховский махнул рукой.
— И что с того? Причём здесь этот учитель истории?
— Та повесть, которую читала Терентьева в моём видении, называется «Игорь Гончаров в школе магии и волшебства», — сказал я (краем глаза заметил, как встрепенулась Зоя). — Её написал… пишет Виктор Егорович Солнцев. Мы регулярно читаем новые главы его сказки — поэтому я и узнал текст.
Юрий Фёдорович жестом поторопил меня.
— Всё ещё не вижу никакой связи с историком, — сказал он.
— Дмитрий Григорьевич Лещик перепечатывает рукописные тексты Солнцева на пишущей машине, — сказал я. — Один экземпляр повести он оставляет себе. Я почти уверен, что именно эту копию в моём видении и держала в руках Нина Терентьева.