Высокое Искусство (СИ)

— Я был величайшим из великих, — пробормотал Чертежник, скорее самому себе, нежели поверженной Елене. — Я учил лучших из лучших… И что теперь? Лунный Жнец, должно быть, решил посмеяться надо мной.
Он снова глянул на «Вэндеру» и двинул челюстями так, словно один лишь ее вид вызывал непереносимую оскомину.
— Так почему же ты решила, что можешь осквернить своими отвратительными, бесполезными бабскими руками мое сокровенное знание? Мое Àrd-Ealain, Высокое Искусство Смерти, что я постигал без малого полвека?
Слезы наворачивались на глаза, душа пылала в огне злости, переходящей в ненависть. Горечь подступила к основанию языка. Но Елена снова опустила взгляд, скрипя зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся в мельчайшие осколки.
— Потому что я должна овладеть Àrd-Ealain, глухо выдавила она, стиснув кулаки, такие бесполезные перед фехтмейстером. — Потому что за мной идут враги, сильные и могущественные. Рано или поздно они меня настигнут. И Венсан сказал, что только вы можете сделать меня настоящим бойцом.
Фигуэредо помолчал, затем тяжело вздохнул.
— Сколько тебе лет?
— Девятнадцать.
— О, господи, — вздохнул Чертежник. Казалось, нельзя продемонстрировать больше презрения, чем он уже показал, но старому учителю это невообразимым образом удалось. В каждом скупом жесте, в каждой нотке голоса.
— У тебя есть хоть какой-нибудь опыт?
— Д-д … Нет, — женщина хотела сослаться на свой навык боя рапирой, но вспомнила с какой легкостью Фигуэредо послал ее в нокаут. А еще припомнила итог учебной схватки с Каем. Печально, однако, здесь, с настоящими клинками и настоящими ранами ее умения оказались бесполезны. Точнее она предполагала, что навыки работы с дистанцией дадут какой-то бонус, однако начинать все равно следовало с местной базы.
Колокола умолкли. Чертежник пожевал бесцветными губами. Женщина с трудом поднялась на ватных ногах.
— Ты понимаешь, что чересчур стара? — Фигуэредо снова измерил ее взглядом. — Длинные руки это хорошо, сильные ноги, да. — Но чтобы выучиться правильному бою, начинать следовало намного, намного раньше.
— Шар … Монгайяр говорил то же самое, лет на пять.
— Пять лет! — громко фыркнул Чертежник. — Жнец был к тебе слишком добр. Женщина существо изначально ущербное по природе своей. Ее кости тонки, мышцы слабы и телесную немощь можно уравновесить лишь изощренным мастерством. Поэтому, чтобы ступить хотя бы на одну ступеньку ниже обычного бойца, женщине требуется в два раза больше времени и усилий. Если враги столь опасны, ты должна была взять клинок в руки лишь на день позже своего первого шага! Но время это единственное, что нельзя вернуть. Теперь никто, даже сам Пантократор уже не сможет сделать из тебя хорошего бойца!
Фигуэредо отвернулся и скрестил руки на груди.
— Это невозможно, — коротко приговорил он. — Уходи.
Елена стояла, чуть покачиваясь, стараясь подавить приступ дурноты. Не в силах поверить, что все закончилось… вот так. Она как то по умолчанию предполагала, что рекомендация Шарлея станет входным билетом, а выяснилось, что Чертежник плевать хотел на все отзывы. А еще этот мудила не только мизантроп, но и отмороженный на всю башку женоненавистник.
Значит, все было зря?.. И теперь ее ждут мрачные улицы Города, враждебные к одинокой страннице почище северных Пустошей? Все напрасно?
Елена, наконец, почувствовала, что стоит более-менее прочно.
— Отдай кинжал, — сказала она, протягивая руку и надеясь, что это выглядит столь же требовательно, как немногим ранее в исполнении Чертежника.
— Что? — фехтмейстер воззрился на гостью с видом запредельного изумления.
— Отдай нож, — повторила женщина. — Его подарил мне Венсан Монгайяр после того как дал совет найти тебя. Венсан сказал, что лишь тебе по силам такое наставничество. Что ж, наверное, он ошибся. Отдай нож, я пойду искать другого мастера, который не боится трудных задач.
— Возьми, — Фигуэредо чуть вытянул руку, однако задержал ее так, что рукоять кинжала остановилась в пустоте, не доставая ладони до вытянутых пальцев Елены.
 
Женщина стиснула зубы, чувствуя себя полной дурой. Горячий монолог, который удалось выпалить на одном дыхании, почти не запнувшись, отнял последние капли сил. В первую очередь душевных. Очень хотелось сесть на холодный каменный пол и заплакать. Останавливало лишь понимание того, что Фигуэредо лишь порадуется ее слезам, а прочему миру вообще на нее плевать.
— Что ж, стержень в тебе какой-никакой есть, — отметил, наконец, Чертежник, по-прежнему не возвращая клинок. — Но слабый. А блефовать не умеешь. И, конечно же, никто другой тебя в ученицы не возьмет, безродную одиночку. Но если и возьмет, удачи в том для тебя не будет. Мейстеры высокого полета нынче берут в ученики лишь благородных. А у тех, что пониже, тебя сразу попробуют на умение и прочность другие ученики. Попортят и ножами… и не ножами. Потому что баба с клинком в руке — не баба, но человек с оружием, который взял его по своей воле и готов к последствиям.
Елене казалось, что сейчас у нее и зубы раскрошатся, и порвутся мышцы челюстей. Она пыталась держать уже не «покерфейс», а хотя бы его осколки. Ради остатков самоуважения.
Закончив необычно долгий спич, Фигуэредо в очередной раз смерил ее пронзительным взглядом. Только сейчас Елена заметила, что глаза Чертежника блестят неестественно ярко, и это вряд ли следствие наркотиков. А ведь, похоже, злобный хрен тяжело и хронически болен. Теперь Елена чувствовала только безмерную усталость. И желание закончить это бесполезное, очень грустное мероприятие.
— Отдай, — голос ее оказался тусклым, лишенным красок, но женщине было уже все равно. — Верни мне оружие, и я пойду. Будь, что будет.
Она помолчала несколько мгновений. И закончила, глядя прямо в глаза фехтмейстера:
— А ты останешься здесь.
И Елена могла бы поклясться. что Фигуэредо прочитал в ее глазах несказанное:
«Останешься и сдохнешь здесь, в пыльном зале, одинокий, никому не нужный. Забытый»
Фехтмейстер высоко подбросил и легко поймал кинжал. Чем бы ни хворал мерзкий склочник, на координации это не сказалось. Двигался мастер с легкостью учителя танцев.
— Что ж… — Чертежник улыбнулся, впервые за все время беседы, и Елена вздрогнула. В тенях магической лампы женщине показалось, что перед ней ухмыляется, скаля желтоватые зубы, старый череп. В старом фехтмейстере произошла некая перемена, совершенно непонятная и оттого настораживающая.
— Ты уверена? — спросил, как плюнул, Чертежник.
— Да, — ответила Елена, поймав бесшабашную волну в стиле «однова живем!». И еще мимолетно подумав, что Елена, Хель, Тейна, Вэндера… многовато имен для одного человека.
— Полные сил мужи, бывало, уходили из этого места в слезах, а ты им не чета.
Елена хотела, было, ответить «я постараюсь», но осеклась, поняв, что такой ответ здесь неприемлем. В этом зале не старались. Здесь делали. Или уходили в слезах.
— Да, — лаконично сказала она.
— Ты ведь знаешь, что по священным традициям цеховых судебников я могу забить ученика до смерти. И затем, чтобы избежать наказания, достаточно лишь поклясться, что это вышло случайно, против умысла.
— Да.
— Смелая. Или бесконечно глупая. Думаю, второе, — хмыкнул Чертежник. — И ты, надеюсь, не думаешь, что я стану учить тебя бесплатно? — прищурился мастер.
На самом деле женщина такую надежду лелеяла, но теперь с ней пришлось распрощаться. Как и с предполагаемым образом старого мудрого «гриззледа», преисполненного внешней сердитости, однако доброго в глубине сердца своего.
— Добл в месяц, — выставил ценник Фигуэредо, приняв молчание визави за согласие.
Елена засопела, окончательно выбитая из равновесия. Добл это островной аналог «хорошего» золотого мерка, который в свою очередь равноценен шестнадцати серебряным копам. Но добл ценится выше, потому что Остров чеканит хорошую монету, лучше основательно полегчавших континентальных монет. Это уже семнадцать-восемнадцать, а то и все двадцать коп. Месячная плата хорошего — не лучшего, но хорошего — пехотинца без стальной брони, но с оружием.