Городская фэнтези-2006
По одной из труб метнулась крыса, скрывшись во мгле.
— Здравствуйте, — вежливо сказали оттуда, где исчезла крыса.
Лазарь пригляделся. У стены, подстелив клеенчатый дождевик, а поверх дождевика — старый бушлатик, сидел худой, как скелет, человек. Одет человек был в спортивный костюм, аккуратно заштопанный в самых неожиданных местах.
«Бомж», — равнодушно догадался очкарик.
— Здравствуйте. Это вы Гицель?
— Да. А вы, наверное, господин Остимский? Лазарь Петрович?
— Вы меня знаете?
— Мне про вас Мясник рассказывал. И Степа.
— Так что, возьметесь? — без предисловий спросил очкарик.
— Нет, — так же кратко ответил Гицель.
— Почему? Вы же можете?
— Убить чувство? Могу. Но я ведь сказал вам: Мясник… и Степа. Я про вас все знаю. У вас сейчас не чувство, а фикция. Тень. Призрак. Я не берусь сражаться с тенями и экзорцировать призраки.
— Экзорцировать! — с горькой насмешкой передразнил Лазарь. — Бесов экзорцируют. А призраки, они вроде бы расточаются. С рассветом. Что ж это вы, с такими мудреными словечками, в подвале сидите?
— Здесь тепло, — объяснил Гицель. — Здесь трубы.
В углу, болтаясь на коротком шнуре, тускло горела сорокасвечовая лампочка.
— А Глеб сказал мне, что вы — последняя надежда.
— Да, он был у меня, ваш друг детства Глеб. Тоже после Степы и Мясника.
— И ему вы тоже отказали?
Гицель пошевелился. Скрестил ноги каким-то маловероятным образом, словно у него вместо костей были резиновые жгуты. Улыбнулся, показав отсутствие многих зубов.
— Нет. Согласился. Мне Мясник уже потом про него и про вас рассказал. А сам определять я тогда еще не умел. Ни разу не сталкивался, понимаете? Ну и… Короче, еле выжил. До сих пор в боку стреляет. И голова по утрам болит. Нет, извините, не возьмусь.
— Двор у вас… — буркнул очкарик. — Веселенький дворик.
Тощий Гицель пожал плечами:
— Двор как двор. Обычный.
Из пакета, который принес с собой, Лазарь достал бутылку текилы. С натугой скрутил пробку. Протянул бутылку собеседнику:
— Выпьешь, Гицель?
— Спасибо. Я не пью.
— И не куришь?
— Курил. Раньше.
— Небось и по утрам бегаешь. Между помойками, а?
Гицель внимательно смотрел на собеседника. Взгляд его напомнил Лазарю дога у подъезда. Казалось, бомж сейчас завоет с сочувствием. Чтобы отвлечься, очкарик запрокинул голову, поднеся бутылку ко рту. Из-за дозатора струйка текла медленно, текила обжигала горло. По подвалу распространился запах дешевого самогона.
— Я пойду? — спросил очкарик, отдышавшись и закрутив пробку.
Только сейчас он заметил, что бомж, в отличие от него самого, чисто выбрит.
— Всего доброго.
Снаружи шел мелкий дождь. Старушки раскрыли зонты, бутуз с дружками дождем пренебрегли. Первое, что бросилось в глаза слегка захмелевшему Лазарю, — машина у подворотни. Знакомый черный «Лексус». Шофер скучал за рулем, читая газету. У машины о чем-то спорили двое: высокий брюнет в длинном кожаном плаще и женщина средних лет, одетая в легкое пальто.
Сегодня Лазарь приехал на такси, и «Лексус» должен был стоять в гараже.
— Вон он! — Брюнет замахал очкарику руками. — Что, отказал?
Сунув текилу обратно в пакет, очкарик медленно зашагал к машине.
— Танюха, это он из-за тебя ходит! — не унимался брюнет. — Это я ему сказал: из-за такой бабы, как Танюха, не ходить — бегать надо! Я — лучший друг, я в курсах! Лазарь, плюнь: не этот Гицель, так другой найдется! Танюха, ты посмотри, как мужика коробит! Ничего, поправим, поможем… На то и друзья!..
Очкарик уже подходил к машине, когда кудрявый бутуз зарядил рогатку стеклянным шариком. Почти не целясь, мальчишка выстрелил. Солнце на миг пробилось меж облаками, узкая радуга прочертила двор — и шарик впился Лазарю в правую ягодицу. Вскрикнув, очкарик ухватился за пострадавшее место.
Приятели бутуза разразились приветственными возгласами.
— Ну, шпана! — с сочувствием сказал брюнет. — Плюнь, Лазарь. Тюрьма по ним, сявкам, плачет. Пошли, спасать тебя будем. Тут один вариант наклевывается: полный вперед!
Женщина молчала и смотрела на очкарика.
— На то и друзья! — с удовольствием повторил брюнет.
Без слов очкарик поставил пакет с текилой на асфальт, неумело размахнулся и ударил брюнета в ухо.
— Ты! Ты чего?! — Брюнет отступил на шаг. — Меня? Лучшего друга?
Очкарик пнул его ногой в живот, промахнулся и ухватился за лацканы кожаного плаща. Оба мужчины упали, покатились по мокрой земле, по лужам, пытаясь оседлать один другого. Залаял дог Рокки. Загомонили старушки, колеблясь между вызовом милиции, «Скорой» и управдома. Мальчишки зашлись от восторга.
— Танька! — пробился из какофонии отчаянный крик очкарика Лазаря, давно потерявшего в свалке свои замечательные очки. — Танька, это он… он меня посылал! Он за дружбой сюда ходил, сволочь!.. А я, дурак!.. Тань…
Женщина у машины следила за дракой, не вмешиваясь.
Наконец мужчины встали, тяжело дыша. У брюнета был разбит нос, тоненькая струйка крови текла по губам на подбородок. Очкарик хрипел, держась за помятые ребра. Пакет с разбитой бутылкой текилы валялся поодаль, от него резко тянуло спиртным.
Дог Рокки подошел, обнюхал обоих и брезгливо удалился.
— Поехали домой, Лазарь, — сказала женщина. — Поехали, дурачок.
Очкарик разогнулся.
Стеклянная, весенняя, летящая радуга полыхала в его близоруких глазах.
— Поехали, — изумленно сказал он. — Серый, заводи тарантас.
— Ага, — кивнул меланхоличный шофер.
Выбравшийся из подвала Гицель внимательно следил за отъезжающей машиной. Потом бомж поднял голову и встретился взглядом со Степаном Поликарповичем, высунувшимся в открытое окно. Старик погрозил бомжу пальцем и укрылся за шторой.
— Эй! — заорал Жора Мясник от черного входа в гастроном. — Ну, люди! Такое бухло ногами топчут!.. Звери, не люди…
Гицель засмеялся.
— Апрель, — сказал он. — Сумасшедший месяц.
Евгений Гаркушев
Острое решение
Механизатор Зюзиков брел по раскисшей земле, с трудом сохраняя равновесие. Земля была скользкой, под ватник задувал холодный ветер, но Паше все равно было хорошо. Он отлично потрудился и славно отдохнул.
Коровник остался позади, свинарник словно бы промелькнул в тумане — а ведь длинный, зараза! Легко идти, когда на душе спокойно, когда сердцу весело. Даже встреча с Зинкой Зюзикова не пугала. Где он, а где Зинка? Идти еще и идти…
Карман приятно согревали триста рублей. Пусть Зинка подавится. Не будет ныть, что сожитель — никчема, не в состоянии зашибить копейку. Вот она — копейка! И не одна, а даже… Сколько в трехстах рублях копеек? Зюзиков остановился, напряженно задумавшись. Три миллиона? Или три тысячи? Если в килограмме — тысяча граммов, когда продавщица Манька не обвешивает, если в центнере — сто кило, а в литре — две поллитровки или десять полноценных стопок, сколько копеек в трех розовых бумажках? Эх, задачка на сообразительность!
Стоять на месте было тяжело. Все время бросало в разные стороны. Механизатор отошел с дороги к огромной, еще прошлогодней скирде из посеревшей от солнца и дождей соломы и попытался на нее опереться. Да только скирда — не стенка. Паша долго приноравливался, потом ухватился за свисающую откуда-то сверху веревку.
Тонко пискнуло. Зюзиков не боялся мышей и только проворчал себе под нос:
— Но-но, нечего тут пищать! Человек думает! Человек — это звучит гордо, тварь дрожащая!
Громогласная тирада далась Зюзикову нелегко. Он даже запыхался.
— Я не пищу, — отозвался тонкий голосок. — Я пытаюсь привлечь ваше внимание, повелитель!
Зюзиков заорал пронзительно. Так, что было слышно на другом конце деревни. Правда, крик оборвался быстро — непривычные к экстремальным нагрузкам голосовые связки отказались повиноваться. Ведь Паша не пел в хоре, не занимался китайской дыхательной гимнастикой, как его сосед Лопатин, и даже говорил крайне редко и преимущественно матом. Но, несмотря на смятенное состояние души, веревку механизатор не выпустил.