Антология советского детектива-43. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

Правда, некоторые, имеющие такую же склонность к слюнтяйству, как и он сам, не могут или не хотят забыть ее и зачисляются в действующий резерв: постоянно крутятся вокруг, оказывают услуги, из кожи вон лезут, чтобы угодить… И получают иногда то, что для них так много значит, а для нее ничего не стоит. И радуются объедкам с чужого стола, хотя выглядят смешными и жалкими.
Элефантов вспомнил Васю Горяева, визиты которого к Марии представлялись теперь совершенно в ином свете. Был ли он в действительности несчастным влюбленным? И так ли уж безуспешно добивался взаимности? Они посмеивались над ним, и Мария смеялась тоже, но были дни, когда она отпрашивалась с работы на несколько часов — к врачу, портнихе или куда-то еще…
Тогда Элефантов еще не подозревал, что может стоять за подобными отлучками, и потешался над Нежинским, который, не заставая жену на месте, с явным беспокойством расспрашивал, где она и когда придет. Н-да… Как он теперь понимал это волнение!
Да и многое стало понятным. Как пелена с глаз! Элефантов прозрел.
Он приписывал ей мысли, которые никогда ее не посещали, и чувства, которых она никогда не испытывала, находил сложность в натуре простой, как кафельная плитка.
Прекрасная Дама… Гордая, честная, бескорыстная… Идиот, Господи, какой идиот! Но как можно было не видеть очевидного? Ну понятно: в любимой женщине легко отыскать те черты, которые хочется. И все-таки… Ведь он до определенного времени сомневался, но потом поверил ей во всем и сразу. Элефантов вспомнил их первое объяснение в больнице, и забытый с детства спазм обиды бессовестно обманутого, верящего в идеалы мальчика перехватил горло. Слова, жесты, слезы — все было ложью. Тебе нужна тонкая ранимая натура? Пожалуйста, получай! Хочется иметь единомышленницу, думающую так, как ты? Бери, не жалко! Рецепт прост: правильные слова да немного артистизма…
Она не особенно старалась, решающую роль играло его собственное воображение. И все же фальшь ощущалась, расхождения между словами Марии и ее поступками накапливались и приводили его в смятение, а каждая попытка выяснить отношения натыкалась на явное раздражение и неподдельную злость. Еще бы! Ведь своими глупыми притязаниями на любовь, верность он посягал на весь ее уклад! Хотел лишить многочисленных нужных инструментов, лишить права знакомиться с кем и где она хочет, права с кем хочет кататься на машине и ложиться в постель…
А что предлагал взамен? Себя! Ха-ха-ха! Не имеющего ни денег, ни полезных знакомых, ни широких возможностей! Не умеющего облегчать жизнь, доставать красивую одежду, вывозить на шикарные курорты!
С точки зрения практичной деловой женщины, предлагаемая сделка была полностью проигрышной. Хотя… Сделать для нее диссертацию не сможет больше никто. Но это слишком далекая перспектива, такая же абстрактная и малореальная, как какие-то там марсианские каналы. Для игр, к которым она привыкла, он предлагал слишком крупную ставку.
И потом — канитель с диссертацией, даже при условии, что основную работу он возьмет на себя, требовала от нее значительных усилий. А надо признать, как ни неприятно, но никуда от этого факта не денешься, что очаровательная, интеллигентного вида Мария относилась к людям со стратегией поведения низшего типа, которые приносят более значимые, но отдаленные цели в жертву ближайшему удовлетворению своих потребностей.
Так что, с ее точки зрения, сделка была проигрышной по всем статьям.
Но он не предлагал сделку! Он признавался в любви, писал ей стихи, дарил цветы — обращался к ее душе, не сомневаясь, что она способна понять и правильно оценить его порывы! И от этого она, наверное, начинала ощущать себя дрянью и, чтобы избавиться от неприятного ощущения, била наотмашь в самые уязвимые места, передергивала факты, подтасовывала слова, искажала события, и в результате виноватым оказывался он. Но сама-то она знала, что он ни совсем не виноват, и ненавидела его за это, как предатели ненавидят предаваемых ими людей.
Внезапно мелькнула догадка настолько ужасная, что у него ослабели ноги и вспотел лоб. Новый облик Нежинской предсказывал другое объяснение недомоганию, которое Элефантов посчитал последствием купания в холодном озере и заглушил антибиотиками! Он вспомнил слова Орехова в ресторане и ощутил прилив дурноты: во всем, что касалось теневых сторон жизни, тот был ясновидцем!
 
На другой день он пошел в поликлинику, усатый врач поздравил его с «боевым крещением» и посоветовал не унывать.
— Ничего страшного, вроде насморка. Через неделю будешь здоров!
Только в следующий раз не затягивай, бывают варианты похуже!
Как большинство медиков этой специальности, он был циником.
Неделю Элефантов сидел в унизительных очередях, получал болезненные уколы, сдавал анализы, белый кафель процедурной напоминал мертвецкую — наверное, потому, что внутри у него было холодно и мертво.
Когда усатый весельчак поздравил его вторично, на этот раз с окончанием процедур и «возвращением в большую жизнь», он не испытал ни радости, ни облегчения. Мир рухнул, все летело в тартарары, ничего хорошего и чистого больше не существовало.
Прекрасная Дама умерла, придя к Нежинской, он попросил вернуть адресованные покойной письма и стихи. Объясняться Элефантов не собирался, но, когда Мария удивленно-озабоченно начала расспрашивать, что случилось, он не удержался. Она разыграла изумление, попыталась убедить, что произошло недоразумение, какая-то нелепая ошибка, игра была безупречной, но с обычными неувязками концов и фальшивыми нотками. Элефантов сорвался и высказал все, что накопилось на душе. Ему сделалось страшно от тех слов, которые он бросал в красивое лицо Марии, но еще страшнее было оттого, что он говорил чистую правду. Мария разыгрывала ярость, а скорее всего ярость была подлинной, потому что вина, свежо ощущаемая во время напугавшего ее внезапного визита Элефантова месяц назад, успела бесследно выветриться, начисто забыться, и она, пожалуй, действительно чувствовала себя безгрешной.
Последовала безобразная сцена, в которой перегоревший Элефантов участвовал как зритель. Оглушенный разум плохо воспринимал происходящее, он только отметил: даже искаженное злостью лицо Марии оставалось красивым — еще одна несправедливость в длинной цепи связанных с ней несправедливостей, унижений и обид, испытанных им в последнее время.
Ему хотелось, чтобы все кончилось как можно быстрей, и наконец он дождался. Мария сунула ему пакет с письмами и какой-то сверток, сказав напоследок почти спокойно:
— Так меня еще никто не оскорблял. И я никого… Ты испортил мне настроение. И это все, что ты мог. Ведь набольшее тебя не хватит?
В голосе слышалась издевка, но уже потом Элефантов понял, она хотела узнать, не собирается ли он рассказать кому-нибудь о случившемся и приклеить ей позорящий ярлык, как полагалось по правилам известных ей игр.
Он отрицательно покачал головой.
— Прощай.
Мария распахнула дверь.
— Я и тогда, три года назад, жалела, что была близка с тобой" и сейчас жалею.
— Наверное, потому, что я хуже всех этих твоих…
Дверь захлопнулась прежде, чем Элефантов закончил фразу.
Механически он спустился на несколько пролетов, вдруг понял, что держит в руках мешающий газетный сверток, заглянув, обнаружил бельевой гарнитур — единственный подарок, сделанный им Марии, и бросил яркий комок душистого шелка в черную лязгающую пасть мусоропровода.
На строительной площадке Элефантов сжег письма, глядя воспаленными глазами, как корежатся стихи, превращаются в пепел ласковые, нежные слова. На душе было пусто, затхло и страшно, словно в разграбленном и оскверненном склепе.
 
Мир поблек, краски выцвели, силы иссякли.
Вдруг судьба обожгла, как крапивою, И, не веря, трясу головой, Что кобылка, до боли любимая, Оказалась распутной и злой…
Маленький Сергей стоял рядом с дедушкой Мимо, жалея умирающего жеребца. И немного — себя!
"Хватит, Серый! Все ясно, точки над "и" расставлены, надо брать себя в руки. Черт с ней, жизнь продолжается!"