В твой гроб или в мой? (ЛП)

Она морщит нос и смотрит на меня с весельем в глазах.
— Как я могла подумать, что тебе тридцать? — ты даже разговариваешь как старик.
— Что касается этого, не так давно я пришел к выводу, что с течением времени люди испортили различные языки. Но, чувиха, тебе это даже идет. Не так ли?
Она с благоговением качает головой.
— Как это возможно?
— То, что я вампир или моя сила?
— И то, и другое.
— Пойдем, я покажу тебе, — я иду, слушая, как ее каблуки стучат по мраморному полу. Я машу рукой и зажигаю свечи вдоль галереи. Галерея — единственное крыло, которое по понятным причинам не обновлялось во время реконструкции замка.
Она подходит к портрету, для которого я позировал несколько столетий назад.
— Я была здесь раньше, — ее щеки розовеют. — И я предположила, что это был твой прапрадедушка.
Я весело улыбаюсь.
— Поразительное сходство?
Она кивает.
— Не совсем, — я останавливаюсь, чтобы посмотреть на собственный портрет. — Это было написано где-то в шестнадцатом веке.
У нее отвисает челюсть.
— Сколько тебе лет?
— Двадцать девять.
— Угу, — говорит она со смешком.
Я улыбаюсь.
— Пятьсот девяносто семь лет.
У нее отвисает челюсть.
— О боже мой.
— Такой возраст дает много способностей, но некоторые я унаследовал от своих родителей, — продолжаю я, продвигаясь дальше по коридору.
— Родителей? — шепчет она, оглядывая коридор, как будто кто-то может подслушать. — У тебя есть родители?
— Ну, а как еще, по-твоему, я появился на свет? — я приподнимаю бровь.
Она машет руками в воздухе.
— Я не знаю… Предполагаю, что кто-то укусил тебя?
— Мой отец нашел невесту, которая затем, со временем, забеременела мной.
— Вау.
Я нервно наблюдаю за ней в поисках любого признака того, что все это может оказаться для нее непосильным, какого-нибудь намека на то, что ей понадобится время, чтобы смириться с тем, кто я есть. Мы продолжаем идти, и она останавливается, чтобы посмотреть на доспехи, которые я носил во время какой-то давно забытой битвы.
— Они все еще живы?
— К сожалению, нет, — отвечаю я. — Они умерли давным-давно.
— О, мне жаль, — она замолкает, но я практически вижу, как крутятся шестеренки в ее голове. — Итак, все ужасные вещи, которые совершил Дракула. Это был ты? — спрашивает она, скрещивая руки на груди.
Я киваю.
— Возможно. Я пережил много войн.
В ее глазах вспыхивает раздражение.
— И что?
— И это было очень давно, когда мужчины вели себя по-другому, — говорю я, пожимая плечами.
— Ах да? Все эти насаживания на кол?
Я и забыл об этом и почти посмеиваюсь про себя.
— Все эти насаживания на кол. Ты говоришь так, будто я пригвоздил к земле целый легион. Это было много жизней назад, когда битвы были совсем другими. Кроме того, их было, наверное, всего несколько сотен, — говорю я, отмахиваясь.
Она выгибает бровь.
— Не понимаю, чем это лучше…
— Они начали это. Я всего лишь защищал свою родину.
— Хорошо. Мы вернемся к этому позже. Ты укусил меня. Значит ли это, что я тоже превращусь в вампира? И как так быстро исчезли отметины? — она опускает взгляд на свой телефон.
Я прислонился к стене, сложив руки на груди.
— Ты составила список вопросов, не так ли?
Она прикусывает нижнюю губу.
— Конечно, составила.
Это не похоже на всю правду, но я не допытываюсь.
Я закатываю глаза, но, полагаю, у нее действительно есть причины для беспокойства.
— Нет, ты не обратишься от укуса вампира, и все укусы вампиров быстро заживают. Разница в том, что в моем возрасте я больше контролирую себя.
Все гораздо сложнее, но об этом мы поговорим в другой раз, когда она привыкнет ко всему.
Странное выражение появляется на ее лице.
— Ты можешь есть чеснок?
Я морщусь.
— Вообще-то, нет. Той ночью Дойл вколол мне эпинефрин, чтобы остановить аллергическую реакцию.
Ее рука взлетает, чтобы прикрыть рот.
— Так вот почему ты исчез! Боже мой, фундамент, — ее губы опускаются в недовольстве нашей ложью.
Я протягиваю руки, чтобы успокоить ее, но она вскидывает свои к груди в явном раздражении.
 
— С фундаментом все в порядке. Это просто придумал Дойл, чтобы отвести подозрения. Я провел большую часть ночи, бродя по холмам и заглядывая в твое окно, потому что клыки и когти не втягивались, — я протягиваю руку, чтобы она видела, и выпускаю когти, разрывая плоть на кончиках пальцев и показывая острые как бритва края.
— Вау, — говорит она, прежде чем смело прикоснуться к одному кончику, заставляя мое сердце учащенно биться в груди. — И откуда мне знать, что ты не станешь кровожадным и не съешь меня?
Мое сердце сжимается от того, что она вообще сомневается в этом, но, предполагаю, она права, задавая этот вопрос. Она здесь совсем недолго.
— Я не терял контроль над собой дольше, чем ты можешь себе представить, и я никогда не причиню тебе вреда.
Ее глаза закатываются к потолку, и я практически вижу, как множатся вопросы.
— Солнце? — наконец спрашивает она.
— Солнцезащитный крем, — я ухмыляюсь.
Я жду, когда она попытается позвать священника или какой-нибудь явный признак того, что она вот-вот рухнет в обморок, как женщины прошлого, столкнувшись с тем, кто я есть.
— О боже мой.
— Я ем всего несколько дней. Почти столетие я провел в заточении и не понимал, насколько слабым стал, пока…
— Пока ты меня не укусил, — бормочет она со странным выражением на лице. Она слегка отворачивает голову, скользя взглядом по многочисленным безделушкам и антиквариату, что я собирал годами. — Вся эта история с проникновением в дом, тебе действительно нужно разрешение73?
— С момента создания приветственного коврика, на самом деле, не так уж и нужно.
Алебастровый74 плащ на ней шуршит во время кивка.
— Думаю, в этом есть смысл. Ты вообще любишь поесть?
— Иногда я люблю бренди, — я ел человеческую пищу только ради нее.
— Действует ли святая вода против таких, как ты?
Я сжимаю зубы и почти останавливаю себя, чтобы не сказать грубо, но это Обри.
— Я испытываю не самые лучшие чувства, когда слышу, как ты сразу спрашиваешь о том, как меня убить, но, боюсь, святая вода не поможет, — мой живот внезапно наливается свинцом, и у меня возникает ужасное подозрение, что если она отвергнет меня, это будет моей погибелью.
— Значит, ты вампир, который не ест людей?
Я отталкиваюсь от стены, к которой прислонился, и притягиваю ее в свои объятия.
— Единственное, что я хочу съесть, женщина, это киску между твоих сочных бедер.
Удивление окрашивает выражение ее лица, прежде чем тихий смех эхом разносится по залу, она запрокидывает голову с милыми морщинками, покрывающими ее лицо от веселья.
— Но есть кое-что, что я должен добавить. И это может быть, ну… сказать, что еще слишком рано, было бы преуменьшением, но, надеюсь, что ты, по крайней мере, выслушаешь меня, — я делаю шаг назад, пытаясь удержаться от нежелательной реакции. — Это, конечно, твой выбор.
— Ч-что это? — спрашивает она, покусывая губу.
Я перевожу дыхание, готовясь.
— Ты моя пара, Обри. Теперь, когда я укусил тебя, между нами возникнет супружеская связь. Но могут потребоваться десятилетия, чтобы она полностью укрепилась.
Она моргает, как будто пытается понять, что я имею в виду, и во мне зарождается надежда.
— Срань господня! Я твоя пара? Что это вообще значит?
Я коротко киваю.
— Это значит, что я ждал тебя очень долго. Редко кому-то из нас удается найти женщину, с которой мы должны быть, и еще реже ею оказывается человек.
— Подожди… это значит, что я вроде как твоя родственная душа или что-то такое?
— Все это — исключительно твой выбор, поскольку у нашего вида есть защита от принудительных браков. Ты не обязана быть моей второй половинкой, но я бы очень хотел, чтобы ты ею стала. Я сказал правду: я действительно хочу встречаться с тобой. Я хочу быть с тобой любым доступным мне способом.