Разорвать тишину

Следственный изолятор располагался почти в центре города, в старинном замке. Совсем рядом с ним, за толстыми глухими стенами, кипела жизнь, звенели трамваи и набухали почки на деревьях. В этом пространстве время не меняло своих законов: люди в привычном ритме спешили на работу, в счастливом неведении не зная, как хрупок их мир. Но стоило лишь чему-нибудь измениться, как все могло исчезнуть. Даже память, даже само время.
Под каменными сводами подвалов замка времени не существовало. Там глухо звучали шаги, с лязгом открывались и закрывались двери, там хотелось говорить шепотом и казалось, что вот сейчас, за следующим поворотом, увидишь вереницу давно умерших монахов, с закрытыми капюшонами лицами, а впереди их, в свете факелов, мрачного, никогда не улыбающегося магистра с кроваво-красным рубином на мертвой матовой руке.
Утром двадцать третьего марта, в тот момент, когда Алексея, Веру и маленького Саньку в набитом битком фургоне вывозили из горотдела, по подвальным коридорам, звеня ключами, забегали корпусные, открывая двери транзитных камер.
— Выходим с вещами… Быстро собираться… Этап… — кричали дежурные. В ворота изолятора под лай овчарок въезжали машины.
Где-то далеко, на подъездах к городу, на запасных путях товарной станции уже стоял состав пустых столыпинских вагонов. Возле черного шипящего паровоза суетились машинисты, отсоединяя шланги и заглядывая в угольные бункера. Единственный перрон на станции был пуст и безлюден. Пути оцепила милиция, и даже если бы кто-нибудь и пришел попрощаться с отъезжающими, дальше мокрого палисадника его бы не пустили.
Да и не нужны им прощания. Глубину чувств невозможно передать словами. Люди уезжают навсегда. Не надо, чтобы они оборачивались, у них своя дорога. И дай им Бог найти покой в конце пути.
Затеплим лучше лампадку перед иконой и помолчим.
  
Глава 2
 
Если разложить разноцветную карту, где свободно умещается весь мир, и провести взглядом от родного города строго на восток, туда, откуда к нам приходит солнце, то очень быстро взгляд упрется в темные отроги Уральских гор. Там, за горами, сколько угодно пространства, взгляд может легко скользить дальше, пересекая синие извилистые линии рек, и не замечать на гладкой поверхности покрытые облаками ледники, оползни из огромных заросших мхом камней, пещеры с наскальными рисунками и туманные болота, над которыми днем и ночью горят призрачные огоньки духов тайги.
Путешествовать взглядом легко и приятно. Мы можем сколько угодно перелистывать атлас, изучая названия незнакомых долин и рек, но мир за окном при этом не изменится. Другое дело, если вы отправляетесь в путь сами, в эшелоне, где люди собраны не по своей воле.
— …Это черт знает что! Почему мы, административно-высланные, должны ехать в таких условиях? Почему мы с женой не можем ехать в Иркутск в обычном плацкартном вагоне, рядом с нормальными, приличными людьми, а не со всяким отребьем?! Я, порядочный человек, инженер с высшим образованием, должен целую неделю смотреть на рожи каких-то изгоев, не иметь возможности покупать себе на станциях горячую еду и бояться, что на мое пальто переползут вши со всего вагона… Ехать вместе с отбросами общества!.. — представительный мужчина возмущенно ткнул пальцем в сторону соседнего купе. Он обращался только к Алексею, но его сильный голос звучал для одного слушателя слишком громко.
— Саша, не надо. Тебе вредно волноваться, — тихо попросила инженера женщина в рыжеватой шубе. Скинув на плечи белый платок, она сидела на нижней полке рядом с Верой и растерянно смотрела на гору чемоданов, загораживающих весь проход. Надо было как-то устраиваться в том мире, который есть, дорога предстояла долгая, состав постоянно пропускал другие поезда. Вот и сейчас эшелон остановился посреди поля. Где-то впереди паровоз со свистом стравливал пар, снопы искр в темноте рассыпались по шпалам. Зарешеченные окна вагонов светились желтыми огнями, хлопали двери теплушек, и было слышно, как по путям, разговаривая, ходят солдаты.
 
Вагон для ссыльных, маленькая вселенная, ничем не отличался от любого другого столыпинского вагона. Купе-отсеки со сплошной верхней полкой, в которые набивалось по восемь-десять человек, зарешеченные с двух сторон окна-слепыши, бак с водой и маленький туалет без умывальника. Только двери решеток, отгораживающие купе от прохода, где обычно дежурит конвой, были сняты. Ссыльные — это не заключенные. В обязанности конвоя входило в основном оцепление эшелона на станциях. Как только посадка закончилась, помощник начальника караула просто закрыл оба тамбура, предоставив людям самим разбираться с местами.
Люди, куда бы они ни попали, первым делом стараются разъединиться по социальным признакам. К тому же у каждого своя предыстория: кого-то забрали в день отъезда, а кто-то просидел в сборных камерах целую неделю. В купе Измайловых, кроме представительного инженера и его супруги, остановились еще четыре человека: женщина со скорбным лицом, в желтом вязанном берете; молодой курчавый парень с редкой бородкой и живыми карими глазами; какой-то старичок, не по сезону одетый в светлый парусиновый костюм, и седой, молчаливый мужчина в черном потертом пальто. Все, кроме седого, по административной высылке направлялись в Иркутск.
Как только эшелон тронулся, женщина в желтом берете молча села в самый угол купе, пряча лицо под тенью верхней полки. Свой багаж — единственный маленький фибровый чемоданчик, она положила себе на колени, словно боялась, что у нее отберут последнее. Седой мужчина, не замечая недовольный взгляд инженера, забросил на верхнюю полку свой сморщенный заплечный мешок и, не снимая пальто, полез следом. В поведении этого пассажира было заметно, что он не желает отягощать свою жизнь лишними знакомствами.
В купе постоянно заглядывали какие-то люди. Двое пахнущих подвалом мужчин попытались присесть рядом с инженером, но, посмотрев на его лицо, быстро встали и ушли, мазнув по раскрытым чемоданам долгими липкими взглядами.
— Нет, вы видели? — продолжал возмущаться инженер, подчеркнуто обращаясь только к Алексею. — Как с такими ехать? На вещах спать?.. Нищие, уголовники, через купе батюшка расположился вместе со всем приходом… Как только прибудем в Тобольск, напишу такую жалобу…
В этот момент состав дернулся, двери тамбура с лязгом открылись, и в вагон в сопровождении двух солдат, с папкой в руках, вошел молодой начальник этапа. Румяные от холодного ветра солдаты, снятые с постов на открытых площадках, своими винтовками и плечами в тяжелых тулупах загородили весь проход. Гул голосов сразу утих, из каждого купе стали выглядывать любопытные лица.
— Внимание! — крикнул молодой командир, стараясь, чтобы его слышал весь вагон. — Граждане ссыльные! До Смоленска вы будете находиться в распоряжении конвоя 5-го отдельного белорусского полка ОГПУ. На всем протяжении пути любая попытка покинуть вагон будет расцениваться как побег. Во время стоянок на станциях запрещается выглядывать в окна вагона, разговаривать с людьми на перронах и, тем более, принимать от них и предавать любые предметы. За нарушение требований будете наказаны. Всем понятно? При возникновении чрезвычайной ситуации старшему по вагону следует громко стучать в двери тамбуров, привлекая внимание часового на площадке. От себя подчеркну — только при чрезвычайной ситуации! За ложный вызов будете наказаны.
Покачиваясь в такт движения поезда, начальник прошелся по вагону и остановился возле щуплого мужичка в рваной телогрейке. Наверное, ему не нашлось места ни в одном купе. Мужичок испуганно заморгал глазами.
— Фамилия?
— Так Ситневы мы, — еле слышно ответил мужичок, втягивая голову в плечи.
— Назначаетесь старшим. С этой минуты вы отвечаете за все происходящее в вашем вагоне, — молодой командир похлопал ошалевшего мужика по плечу. Всего два часа назад он, расстегнув воротничок гимнастерки с новенькими кубиками на голубых петлицах, пил чай с вишневым вареньем и туманно рассказывал своей невесте о трудных и опасных буднях службы. Это был его первый этап. Сейчас командир смотрел на себя взглядом своей девушки.