Супружеское ложе

— Наш Перси? — с сомнением переспросил Джон.
— Да. Наш рассудительный, здравомыслящий, спокойный, правильный Перси. Ни одна женщина не смогла бы устоять против подобного предложения. Я и не устояла.
Джон попытался представить Перси, стоящего на коленях посреди площади и сыплющего признаниями в любви и угрозами покончить с собой, но это ему не удалось. Сам он не смог бы так поступить даже ради того, чтобы завоевать Констанс.
— Он сделал меня счастливой, Джон. Такой счастливой!
— Я рад, Конни, — вырвалось у него. — Вы двое были единственными людьми на земле, которым я небезразличен.
— А как насчет твоей жены? — тихо спросила она, и Джон вздрогнул, как от удара в сердце.
Он не хотел говорить о Виоле ни с кем, особенно с Конни. Особенно сегодня. Он открыл рот, чтобы отделаться шуточкой, но на ум, как назло, ничего не приходило.
Констанс молча изучала его. Казалось, прошла вечность, прежде чем она накрыла ладонью его руку.
— Если бы я могла что-то пожелать тебе, дорогой, то только счастья в супружеской жизни. Женщины, Джон. Слухи…
— Которым не стоит верить, — перебил он. — Умоляю тебя, не обращай внимания на злые языки. Они постоянно находят пищу для разговоров, но, как ни удивительно, все их измышления оказываются ложью.
— Я беспокоюсь.
— Не стоит. У меня все в порядке. Я… всем доволен.
— Довольство — вещь неплохая, — вздохнула Констанс. — Но, Джон, хотя супружеская жизнь очень непроста, она все же может дать много радости. Как моя.
На последнем слове голос ее дрогнул.
— О Господь милостивый, что мне делать без Перси? — всхлипнула она. — И сын, мой дорогой сыночек…
Она закрыла лицо руками.
На этот раз он не стал утешать ее. Ничего не сказал. Да и что тут говорить? Рассмешить женщину, потерявшую мужа и сына?
Нет, от такой боли нет лекарства. Как, впрочем, и для него.
Джон закрыл глаза, поднял лицо к солнцу и откинулся на руки, слушая ее рыдания и чувствуя, как каждый звук бьет словно кнутом, подстегивая его собственную скорбь. Джон завидовал ей. Ее способности плакать. Сам он плакать не умел.
Ему тридцать пять лет, и в последний раз он плакал в семь. В детской Хэммонд-Парка. Глядя в стеклянную чашу с бисквитом, пропитанным вином и политым заварным кремом, который принесли на десерт. Мальчик слушал, как няня рассказывает о его сестре Кейт. Он помнил, как слезы текли по лицу, падали в крем и сливки. По сей день он ненавидел это блюдо.
Но сейчас ему очень хотелось последовать примеру Конни. Лечь, зарыться лицом в прохладную траву и найти облегчение в громком плаче. Но глаза были сухими, в желудке свинцовый ком, и очень хотелось вырвать сердце из груди. Но он вонзил пальцы в мох, стиснул зубы и не шевелился.
Они долго сидели молча. Наконец она подняла голову и вытерла глаза тыльной стороной ладони.
— Что теперь будет с Хэммонд-Парком? Все унаследует Бертрам?
— Ни за что. Если, конечно, все будет зависеть от меня.
Он вынул из кармана белоснежный носовой платок и протянул Констанс.
— Кроме того, если Берти когда-нибудь станет виконтом, он горько об этом пожалеет. Ибо я клянусь, что буду являться к нему после смерти и безжалостно терзать.
Она едва не рассмеялась, несмотря на то что в глазах вновь заблестели слезы.
— Существует ли какая-то возможность того, что вы с женой можете помириться?
— Мы уже помирились, — солгал Джон. — Потому что сознаем свой долг. Прошу, не обременяй себя тревогами по поводу Хэммонд-Парка. Все будет хорошо.
Джон говорил с уверенностью, которой на самом деле не испытывал. Как бы там ни было, а для Виолы любовь куда важнее долга! И любовь к нему была тем чувством, которого Виола не испытывала много лет.
Уже через месяц Джон обнаружил, как был прав насчет понятий жены о любви и долге. К тому времени как он окончательно помог Констанс уладить дела Перси, эпидемия скарлатины улеглась, риск инфекции снизился, и он смог вернуться в Лондон. Но, прибыв в столицу, узнал, что жена и не думала перевозить вещи в городской дом. Виолы не оказалось и в Эндерби, чизикском поместье недалеко от Лондона, где она жила большую часть года. Слуги не знали, где сейчас находится госпожа, поскольку та уехала, взяв с собой только горничную и лакея. Однако Джон примерно знал, куда могла деваться Виола. А когда заехал в дом лорда Тремора на Гросвенор-сквер, его подозрения подтвердились. Она нашла убежище именно там. Джон так и видел Виолу на пороге дома Тремора. Представлял, как она просит защитить ее от постыдной пародии на мужа.
 
Тремор вел себя так же высокомерно, как обычно. Он вошел в гостиную с тем грозным видом, который приберегал для провинившихся слуг, дурно воспитанных простолюдинов и Джона. К сожалению, Щурин никак не мог взять в толк, что подобные выходки никак не действуют на зятя.
К счастью, Тремор и не пытался завести светскую беседу, а сразу перешел к делу:
— Полагаю, вы приехали поговорить с моей сестрой.
У Джона не было настроения острить, поэтому жесткий взгляд герцога был встречен таким же жестким взглядом.
— Нет. Я приехал за женой.
Виола, досадливо морщась, смотрела на брата.
— Значит, Хэммонд имеет право увезти меня из твоего дома, и ты ничего не сможешь сделать?
Энтони молча смотрел на нее. В зеленовато-карих глазах, так похожих на ее собственные, бушевали чувства, каждое она легко могла распознать: гнев на Хэммонда, сострадание к сестре, сожаление о том, что он вообще дал разрешение на этот брак. Но Виола увидела и нечто еще — неизбежность.
— Как мне решиться уйти с ним? — вскричала она, чувствуя, что цепи брачных обетов петлей затянулись на шее. — Как я могу жить с ним после всего, что случилось?
— Ты его жена, — глухим голосом напомнил брат и, глядя на бокал с бренди в руке, тихо добавил: — Как бы мне ни хотелось, чтобы все было иначе.
Виола обернулась и с мольбой взглянула на жену брата. Сердце Дафны переполнилось жалостью к несчастной.
— Энтони, неужели ты ничего не можешь сделать? — не выдержала она. — В конце концов, ты герцог и обладаешь огромным влиянием.
— Дорогая, в этой ситуации мое влияние бесполезно. На стороне Хэммонда закон, и даже я не в силах защитить Виолу. — Энтони с бокалом в руке прошелся по комнате и сел рядом с сестрой. — Если я пойду против Хэммонда и помешаю увести тебя, он может обратиться в палату лордов и заставить их вынести постановление о насильственном возвращении тебя к мужу. Если пожелаешь, чтобы я продолжал бороться, так и будет. Но я проиграю.
Мысль о том, чтобы попросить брата пытаться, невзирая на исход соблазняла.
— Но тогда поднимется ужасный скандал, верно?
— Да, и осуждать будут тебя, Виола. Не его. После его появления на балу у Кеттерингов и новости о смерти Перси по Лондону поползли слухи.
— И что говорят люди?
Брат не ответил. Да в этом и не было нужды.
— Не сомневаюсь, все аплодируют Хэммонду, сумевшему укротить строптивую жену, — пробормотала она, едва сдерживая гнев.
Как же несправедлива жизнь!
Энтони не стал ни подтверждать, ни опровергать ее слов. Просто сунул ей в руку бокал с бренди:
— Вот. Выпей. Это поможет.
Виола, морщась, долго смотрела на огненную жидкость цвета глаз мужа, прежде чем поставить бокал на столик.
— Мне нужен не бренди, а развод.
— Ты знаешь, это невозможно.
— Знаю, знаю…
Виола подалась вперед и, опершись локтями о колени, судорожно сцепила руки.
— Что мне теперь делать? — прошептала она с таким ощущением, что взывает к Богу. — Что теперь делать?
Энтони негромко выругался.
— Спущусь в гостиную и еще раз попытаюсь его урезонить, — со вздохом пообещал он. — В прошлом Хэммонд охотно брал у меня деньги. Возможно, я сумею подкупить его и выпроводить.
Он вышел из библиотеки. Дафна тут же заняла его место на диванчике.
— О, Дафна, — пробормотала Виола, — как бы мне хотелось вернуться на девять лет назад и изменить прошлое. Какой глупой девчонкой я была!