Плач

— Черт, я ее знаю! — восклицает мужчина за соседним столиком, глядя на экран.
Мы оба прислушиваемся. Их за столиком двое, оба в деловых костюмах — вероятно, бизнес-ланч.
— Правда? — спрашивает второй.
— Ну да… Ну то есть мы летели в одном самолете. У нее ребенок орал не переставая, и она просто озверела — совала младенца мне под нос, трясла им… — Мужчина показал руками, как она держала ребенка — было похоже, что он кого-то душит. — И кричала: «Может, выскажете ему свои претензии лично?» — что-то вроде этого. Я посоветовал ей успокоиться, и тогда она буквально швырнула ребенка мужу. Да-да, это точно она! Невероятно. Господи, вот ужас-то.
Сюжет идет в прямом эфире из Пойнт-Лонсдейла, с того места рядом с мини-маркетом, где произошло похищение. Репортаж перемежается изображениями Ноя, включая ту фотографию из «Фейсбука», где они все втроем сидят на диване в Эдинбурге. Молодой человек в костюме сочувственно цокает языком, а потом произносит очень громко:
— Он показался мне нормальным парнем. А вот она — совсем больная. Ставлю сто баксов, это сделала она.
*
Хлоя вернулась в четыре. Швырнула школьную сумку на пол, покормила попугайчиков, хомяков и кошку и собралась куда-то бежать.
— Слушай! — кричу я. — Может, возьмешь с собой Блейка?
— Нет, — отвечает она из прихожей и надевает шлем.
Жаль. Они с Блейком Хендерсоном дружат с тех пор, как мы сюда переехали. Он серьезный парень, у него замечательная собака породы корги, он обожает книги и увлекается фотографией. Но несколько недель назад они вдруг перестали общаться. Без него в доме непривычно тихо, и так странно, что ни он, ни она не хотят рассказать, что произошло.
— Может, хоть поцелуешь? — спрашиваю я.
Она чмокает воздух рядом с моей щекой, выкатывает на улицу велосипед и уезжает в направлении дома Фила.
Через несколько минут ко мне заявляется Джин Хендерсон. Мать Блейка — единственная школьная мамаша, с которой мне удалось наладить контакт. У нее прекрасный муж и собственное дело — что-то связанное с дизайном интерьеров, она просто ставит задачи, выполняет их и не забивает себе голову лишними размышлениями. Джин расспрашивает меня про Ноя, произносит какие-то слова поддержки и обнимает — она-то знает, как нелегко пришлось моей дочери. Я рассказываю ей все, что знаю, и тогда она меняет тему.
— Я наконец-то вытянула из Блейка, — говорит она.
— Ну?
— Ну и… Цитирую: «Между нами все изменилось, когда Хлоя стала выпрямлять волосы. В нашем возрасте мальчикам и девочкам трудно оставаться друзьями. Я уверен, что когда-нибудь мы снова подружимся».
— Можно подумать, ему лет сорок! — изумляюсь я.
— Да, странный парень, — соглашается Джин.
Как грустно. Но Блейк прав: они — родственные души, в один прекрасный день они снова станут друзьями.
— Меня угораздило записаться на «Наши леди», вечером иду, — жалуюсь я.
— Ну ты даешь! А у меня вечером — целый шоколадный торт, бутылка вина и очередная серия «Такова жизнь» по телику — как обычно! Кстати, надо сходить поплавать, чтобы заслужить все это. Попозже еще загляну!
И она выскочила за дверь.
*
Когда позвонил Алистер, я не успела подойти к телефону — слава богу. Он оставил сообщение на автоответчике.
«Хлоя, это папа. Боюсь, пока никаких новостей. Надеюсь, у тебя все в порядке. Извини, что вчера все так вышло. Я бы хотел с тобой встретиться на этой неделе. Завтра еще позвоню. Пока, дорогая».
Вернувшись от Фила, Хлоя прокручивает запись снова и снова.
— У него акцент, — изумилась. — Вчера я не заметила.
— Не хочешь ему перезвонить?
— Не-а. — И она уходит к себе в комнату.
Мама с папой приехали посидеть с ней, пока я не вернусь со школьного мероприятия. Я взяла торт, купленный в кофейне, дома переложила его на тарелку и немного размазала глазурь, чтобы было похоже на самодельный.
Зал в школе заставлен столами, на них разложено мыло, косметика и разные другие вещи, которые вроде бы должны интересовать леди. Я не люблю эти «девочковые» штучки, а слово «леди» терпеть не могу, но я полна решимости преодолеть все трудности и несу торт на столик с домашней выпечкой, улыбаясь двум женщинам, которые стоят за ним, как за прилавком. Они меня не знают, и мое появление не нарушает хода их беседы.
 
— Она такая закрытая, правда? — говорит Первая Женщина.
— Да тут в радиусе тридцати километров не меньше двадцати педофилов! — это Вторая.
Третья Женщина (она стоит за столиком «Ногти» и случайно услышала их разговор):
— Вы об этих Робертсонах, у которых ребенок пропал? У меня там тетка живет в соседнем городке, Куинсклиффе…
Глаза двух других загораются любопытством.
— Так вот она слышала, что кого-то уже поймали и допрашивают. Вот посмотрите-ка…
Она что-то поискала в своем айфоне, нашла, передала гаджет Первой и Второй.
Я тоже попыталась заглянуть, и им не показалось это странным — наоборот, они еще и повернули айфон так, чтобы я могла разглядеть изображение на экране. Это фотография мужчины лет пятидесяти, а под ней — подпись: «Генри Келли, осужденный за сексуальное нападение, выпущен на свободу и поселится в Уоллингтоне».
— Вышел неделю назад. Живет совсем рядом с Пойнт-Лонсдейлом. Вы посмотрите, что там пишут! — это Третья Женщина.
— Надо же, какой урод, — Первая.
— Больной, — Вторая.
— Вообще-то надо предупреждать людей, когда кто-нибудь такой селится поблизости, — Третья.
— А глаза-то какие! — Первая.
— Господи! Такие злые, — Вторая и Третья.
— Даже смотреть страшно, — Третья.
— Уберите, — Первая, — у меня сливочная помадка в животе переворачивается.
— Ой, это я ее приготовила! — Третья.
— Оторваться невозможно! Вкуснотища! — Первая и Вторая.
Телефон возвращен хозяйке.
Пауза.
— Мне бы никогда не пришло в голову оставить Фредерика одного в машине, — Первая.
— Да, это надо быть сумасшедшей, — Вторая.
— Я от Данте вообще ни на минуту не отходила, — Третья.
Все, больше я тут находиться не могу. Мне почти удается сбежать, но на пороге меня ловит учительница английского.
— Я слышала о том, что произошло. Это так ужасно! — сочувственно восклицает она. — Как Хлоя?
— Держится, спасибо.
— Если она захочет еще немного побыть дома, мы поймем. Я могу передать для нее распечатки с домашним заданием.
— Еще немного побыть дома?
— Могу себе представить, в каком она сейчас состоянии.
— Она что, не была сегодня в школе?
Учительница английского краснеет.
— Мы думали, что…
— Я с ней поговорю, — перебиваю я учительницу и краснею вдвое сильнее, чем она.
*
Я признаю, что нанесла своей дочери непоправимую травму, поступив четыре года назад именно так, как поступила. Хорошая мать, конечно, влепила бы мужу-бабнику пощечину, но потом бросилась бы к нему на шею, и расплакалась (ни один мужчина не откажется обнять плачущую жену, которая только что застукала его на месте преступления), и сквозь слезы нежно заговорила бы с ним о том, как он нужен «нашему ребенку». «Мы должны остаться вместе ради нее» — вот что сказала бы хорошая мать. «Ей всего десять лет. Это разобьет ей сердце! Мы должны справиться с этим вместе».
Я уверена, что он бы согласился. Как бы часто они ни занимались сексом и какими бы развратными штуками она его ни баловала, он бы все равно ответил: «Ты права, Лекс. Я был идиотом. Прости меня, если сможешь!» Возможно, он бы продолжал и дальше хороводиться со своей подружкой, но хорошую мать это беспокоило бы меньше, чем искалеченная психика ее ребенка.
 
Я же не дала Хлое даже возможности попрощаться с отцом, я запихнула ее в незнакомую школу и незнакомый дом — она осталась с матерью, которая плохо ее кормила, каждый вечер рыдала, заливая горе вином, и не особенно давала ей общаться с бабушкой.
Если бы можно было повернуть время вспять, я бы, возможно, поступила по-другому — обняла бы Алистера и зарыдала, хоть волосы у него на груди и пропахли сексом.